-- Если вы меня любите, то не скажете ни слова на автору, ни его ангелу, сказала Лолотта Адріану съ такимъ деспотическимъ видомъ, что онъ по неволѣ долженъ былъ повиноваться.

-- Все это пустыя фразы! оказала Зефирина Франсису: любовь есть поэзія въ дѣйствій.

-- Вы у меня это съ языка сорвали, Зизина, сказалъ Станиславъ, осматривая себя съ ногъ до головы: но мнѣ и этого такъ хорошо не выразить.

-- Я бы все отдала, шепнула Амалія барону дю-Шатле, чтобы только унизить эту Нансу: она милостиво заставляетъ титуловать себя въ стихахъ ангеломъ, какъ-будто она лучше насъ, грѣшныхъ! Да еще мараетъ насъ знакомствомъ съ сыномъ аптекаря, котораго мать сидѣлка, сестра гризетка, а самъ онъ -- наборщикъ.

-- Отецъ его выдумалъ лекарство отъ подагры, сказалъ Жакъ, такъ могъ бы уже кстати выдумать порошокъ и отъ стиховъ своего сына.

-- Да онъ занимается тѣмъ же ремесломъ какъ и отецъ его: онъ отпустилъ намъ настоящее рвотное, сказалъ Станиславъ, принявъ злодѣйски-франтовское положеніе.

Однимъ словомъ, каждый наперерывъ старался поразить бѣднаго Луціана какимъ-нибудь надменнымъ сарказмомъ. Ханжа Лили твердила, что это было бы истинно христіанское дѣло, если бъ кто-нибудь удержалъ Нансу на краю пропасти и не далъ ей сдѣлать глупость. Отставной дипломатъ Франсисъ принялъ это на себя, и обѣщалъ довести до успѣшнаго окончанія этотъ глупый заговоръ: всѣ съ нетерпѣніемъ ждали развязки дѣла, чтобы потомъ разсказывать исторію своимъ знакомцамъ.

Бывшій консулъ, не имѣя ни малѣйшаго желанія драться съ молодымъ поэтомъ, который, въ присутствіи своей любезной, конечно взбѣсился бы за первое неучтивое слово, тотчасъ разсчелъ, что тутъ надобно употребить руку, которой Луціанъ не могъ бы отмстить. Онъ послѣдовалъ примѣру хитраго дю-Шатле, подошелъ къ епископу и нача.гь съ восторгомъ говорить объ одъ, которая чрезвычайно понравилась умному пастырю. Франсисъ сталъ увѣрять епископа, будто бы мать Луціана женщина необыкновеннаго ума, но чрезвычайно скромная, будто она выбираетъ для сына всѣ сюжеты его стихотвореній и руководствуетъ его своими совѣтами; будто Луціану, который обожаетъ мать безъ памяти, нельзя сказать лучше и пріятнѣе, какъ отдавая справедливость его матери. Внушивъ эту идею добродушному прелату, Франсисъ положился въ остальномъ на случай: онъ надѣялся, что разговоръ подастъ почтенному старцу возможность ввернуть изъ учтивости какое-нибудь словцо на счетъ маменьки Луціана, словцо, отъ котораго Францисъ ждалъ полнаго эффекта.

Всеобщее вниманіе удвоилось, когда епископъ съ Франсисомъ подошли къ кругу, въ центрѣ котораго стоялъ Луціанъ и гдѣ уже ему понемногу подносили яду. Бѣдный поэтъ, незнакомый съ уловками большаго свѣта, только взглядывалъ на госпожу де-Баржтонъ, и не умѣлъ отразить нападеній. Онъ не зналъ ни имени, ни званія большей части гостей, ни что отвѣчать женщинамъ на ихъ оффиціяльные пустяки. Притомъ, онъ чувствовалъ, что эти Ангулемскія божества отталкиваютъ его за три-девять земель отъ себя, величая его Г. Шардономь или Г. де-Рюбампре, между-тѣмъ какъ другъ друга они зовутъ Лолоттой, Адріаномъ, Астольфомъ, Лили, Фифиной. Смятеніе его достигло до высочайшей степени, когда, принявши имя Лили за фамилію, онъ назвалъ мосьё Лили грубаго графа де-Сенонша, который тотчасъ прервалъ его, вскричавъ: "Мосьё люлю?" Госпожа де-Баржтонъ покраснѣла до самыхъ ушей.

-- Надо быть удивительно ослѣпленной, чтобы заставлять насъ брататься съ этимъ разночинцемъ, сказалъ онъ вполголоса.