-- Французской словесности недостаетъ великой поэмы религіозной, сказалъ епископъ. Повѣрьте мнѣ, слава всегда будетъ удѣломъ даровитаго человѣка, который трудится для религіи.
-- Онъ напишетъ такую поэму, ваше преосвященство, торжественно произнесла госпожа Баржтонъ: вы видите, идея поэмы уже блеститъ въ глазахъ его!
-- Наиса обходится съ нами не слишкомъ вѣжливо, сказала Фифина: что это она тамъ дѣлаетъ?
-- Развѣ вы не слышите? отвѣчалъ Станиславъ: она взобралась на свои великорослыя фразы, въ которыхъ нѣтъ ни какого толку.
Амалія, Фифина, Адріанъ и Франсисъ появились въ дверяхъ будоара съ баронессою Растиньякъ, которая пришла позвать дочь, сбираясь ѣхать домой.
-- Наиса, сказала Амалія и Фифина, радуясь, что нашли средство разстроить засѣданіе ея поэтическаго комитета: вы бы намъ сыграли что-нибудь.
-- Господинъ де-Рюбампре, отвѣчала госпожа де-Баржтонъ, обѣщалъ прочесть намъ свой "Патмосъ", прекрасное стихотвореніе въ Еврейскомъ родѣ.
-- Въ Еврейскомъ! повторила удивленная Фифиня.
Амалія и Фифина побѣжали въ гостниную, унося съ собою это слово на пищу насмѣшникамъ. Луціанъ отказался читать, подъ предлогомъ, что не помнитъ своихъ стиховъ. Когда онъ возвратился къ гостямъ, никто уже не смотрѣлъ на него: всѣ играли въ карты или разговаривали; поэтъ лишился всѣхъ лучей своихъ. Помѣщики не находили въ немъ ничего доходнаго; люди съ притязаніями на умъ боялись его какъ соперника, опаснаго для ихъ невѣжества; женщины, завидуя госпожѣ де-Баржтонъ, Беатриче новаго Данта, какъ выразился викарій, бросали на него холодно презрительные взгляды.
-- Такъ вотъ свѣтъ! сказалъ онъ самъ себѣ, отправляясь домой.