И глупецъ-поэтъ отвѣчалъ: Да.

Наконецъ дѣло дошло до того, что она оставила Луціана у себя обѣдать, втроемъ съ нею и съ мужемъ. Несмотря на такую предосторожность, весь городъ узналъ объ этомъ и не могъ надивиться подобному забвенію всѣхъ приличій; всѣ спрашивали, точно-ли это правда; шумъ и гвалтъ были ужасные; многимъ даже казалось, что общество клонится къ конечному разрушенію. Въ это время завистливый и ревнивый дю-Шатле узналъ, что мадамъ Шарлота не кто иная, какъ госпожа Шардонъ, мать "Подольскаго Байрона": это прозвище пошло за остроту. Госпожа де Шандуръ первая прискакала къ госпожѣ де Баржтонъ.

-- Знаешь ли ты, Наиса, новость? Весь городъ говоритъ объ этомъ. Стихоплетъ, котораго ты призрѣла, сынъ мадамъ Шарлоты, которая мѣсяца два назадъ ходила за моею сестрою, когда та лежала въ родахъ.

-- Такъ что жъ, милая? сказала госпожа Баржтонъ, принявъ истинно царскій видъ. Что жъ тутъ удивительнаго? Она вдова аптекаря. Жалкое состояніе для женщины изъ фамиліи Рюбампре! Вообрази, если бъ у насъ не было ни копѣйки за душею, что бы мы стали дѣлать? Ты, напримѣръ, чѣмъ бы ты прокормила дѣтей своихъ?

Хладнокровіе госпожи Баржтонъ утишило вопли дворянства. Души благородныя всегда готовы сдѣлать изъ злополучія добродѣтель. Притомъ въ упорствѣ дѣлать добро, противъ котораго всѣ возстаютъ, есть что-то увлекательное. Вечеромъ, всѣ пріятели госпожи Баржтонъ съѣхались къ ней, чтобы открыть ей глаза. Она употребила въ дѣло всю ѣдкость своего ума. Она говорила, что если маркизы не могутъ быть ни Расинами, ни Молліерами, ни Руссо, ни Вольтерами, ни Массилліонами, ни Бомарше, ни Дидро, то поневолѣ надобно принимать въ общество обойщиковъ, часовщиковъ и ноженщиковъ, которыхъ сыновья сдѣлались великими людьми; она сказала, что геній всегда высокороденъ, и бранила друзей своихъ за то, что они не понимаютъ своей пользы; и вообще она наговорила множество глупостей, которыя людямъ смѣтливымъ тотчасъ показали бы въ чемъ дѣло; но эти глупцы приписали всѣ такія выходки оригинальности характера госпожи Баржтонъ. Однимъ словомъ, она заглушила грозу пушечными выстрѣлами. Когда Луціанъ, по ея приглашенію, въ первый разъ вошелъ въ залу, въ которой на четыре стола играли въ вистъ, она ласково приняла и представила его собранію какъ царица, которая привыкла къ повиновенію. Она назвала директора акцизнаго сбора господиномъ Шатле, безъ частицы дю, и сразила его, давъ ему почувствовать, что знаетъ незаконность этой частицы въ его имени. Съ этого времени Луціанъ былъ насильственно введенъ въ общество госпожи Баржтонъ; но его приняли какъ ядовитое вещество, которое всякой надѣялся отдѣлить отъ массы реактивомъ наглости. Несмотря на это торжество, Наиса лишилась части своей власти; нашлись непокорные, которые вздумали эмигрировать. По совѣту дю Шатле, Амалія, то есть госпожа Шандуръ, рѣшилась выставить крѣпость противъ крѣпости, заведя у себя середы. Госпожа Баржтонъ принимала всякой вечеръ, и люди, которые къ ней обыкновенно ѣзжали, такъ сжились между собою, такъ привыкли сидѣть всегда за однимъ и тѣмъ же карточнымъ столомъ, видѣть всякой день ту же прислугу, тѣ же подсвѣчники, тѣ же мебели, надѣвать свои плащи и галоши въ той же передней, что они любили лѣстницу госпожи Баржтонъ не меньше ее самой. Всѣ рѣшились терпѣть "зяблика этого кустарника", какъ выразился Г. Александръ де Бребіанъ, вторая острота Ангулемскаго сочиненія, на счетъ бѣднаго Луціана. Наконецъ, президентъ земледѣльческаго общества утишилъ возстаніе ученымъ замѣчаніемъ:

-- До революціи, сказалъ онъ, всѣ вельможи принимали у себя Дюкло, Гримма, Кребилліона, но они не пускали къ себѣ сборщиковъ акцизной подати, каковъ, конецъ концовъ, нашъ дю-Шатле.

Дю-Шатле поплатился за Шардона: всѣ вдругъ охладѣли къ нему. Видя эту грозу, баронъ, который, съ тѣхъ поръ, какъ госпожа Баржтонъ назвала его просто господиномъ Шатле, поклялся внутренно овладѣть ею во что-бы то ни стало, началъ усердно помогать ей; онъ сталъ поддерживать поэта, обращаясь съ нимъ, какъ короткій пріятель. Великій дипломатъ ласкалъ Луціана, льстилъ ему, далъ въ честь его обѣдъ, на которомъ были префектъ, главный казначей, командиръ полка, который стоялъ въ Ангулемѣ, директоръ училищъ, предсѣдатель суда, вообще всѣ должностныя лица. Бѣднаго поэта до того угощали, что всякой другой, кромѣ молодаго человѣка двадцати двухъ лѣтъ, оставилъ бы всѣхъ этихъ господъ въ сильномъ подозрѣніи, что они хотятъ его мистифировать. Въ концѣ обѣда Шатле заставилъ своего соперника прочесть оду къ Сарданапалу, на то время лучшее его произведеніе. Инспекторъ коллегіума, человѣкъ, впрочемъ, очень флегматическій, до того восхитился этими стихами (почтенный инспекторъ плотно пообѣдалъ), что захлопалъ въ ладоши и рѣшилъ, что самъ Жанъ-Баттистъ Руссо ничего лучше этого не писывалъ. Баронъ дю-Шатле надѣялся, что рано или поздно молодой стихотворецъ лопнетъ въ парникѣ похвалъ, или что, въ упоеніи преждевременной славы, онъ позволитъ себѣ какія-нибудь дерзости, которыя обратятъ его къ первобытному состоянію, къ прежней безвѣстности. Въ ожиданіи кончины новаго генія, онъ, повидимому, рѣшился безкорыстно помогать госпожѣ Баржтонъ; но опытный волокита составилъ хитрый планъ и, съ внимательностію искуснаго стратегика, слѣдовалъ за всѣми движеніями счастливыхъ любовниковъ, ища случая однимъ ловкимъ ударомъ уничтожить Луціана.

Въ это время въ городѣ и окрестностяхъ уже ходили слухи о появленіи въ Ангулемѣ доморощеннаго генія. Всѣ хвалили госпожу Баржтонъ зато, что она лелѣетъ молодаго орла. Узнавъ, что поведеніе ея всѣми одобрено, она захотѣла публичнаго торжества. Она разславила по всему департаменту, что у нея будетъ вечеръ съ мороженымъ, съ пирожками и съ чаемъ -- важное нововведеніе въ городѣ, въ которомъ чай продавался еще только въ аптекахъ, какъ лекарство отъ боли въ желудкѣ. Вся аристократія была созвана слушать новое произведеніе Луціана. Между-тѣмъ она предупредила его о заговорѣ, который составился противъ него въ большомъ свѣтѣ; она хотѣла, чтобы онъ зналъ, какое поприще предстоитъ людямъ геніяльнымъ и гдѣ кроются опасности и препятствія, которыхъ безъ рѣшительнаго мужества и преодолѣть невозможно. При такомъ удобномъ случаѣ, она пустилась въ нравоученіе. Собственными своими бѣлинькими ручками разоблачила она ему славу, и показала, что слава покупается безпрерывными терзаніями; толковала ему объ инквизиціонномъ кострѣ, черезъ который надобно пройти; намазывала его раны спускомъ изъ словъ самыхъ пустозвонныхъ и высокопарныхъ: это была точь-въ-точь одна изъ тѣхъ импровизацій, которыя портятъ романъ госпожи Сталь, "Коринну." Она сама такъ дивилась своему краснорѣчію, что стала еще больше любить поэта, который внушалъ ей эти чудесныя мысли. Наконецъ она совѣтовала ему отрѣчься отъ отца, и принять благородное имя Рюбампре, которое носила мать его въ дѣвушкахъ, и не обращать вниманія на людскіе толки. Впрочемъ она надѣялась, что король позволитъ ему принять это имя, по стараніямъ маркизы д'Эспаръ, урожденной Бламонѣтоври, которая имѣла большія связи при дворѣ. Луиза вскрывала одинъ за другимъ всѣ пласты общества, и сосчитала ему всѣ ступени, черезъ которыя онъ такимъ образомъ вдругъ перешагнетъ. Она въ минуту заставила Луціана отказаться отъ своихъ подлыхъ идей разночинца; доказала ему, какъ дважды два четыре, что большой свѣтъ единственная сфера, гдѣ поэтъ можетъ свободно дышать и двигаться; и легко привила Луціану жажду славы и роскоши; онъ поклялся положить къ ногамъ ея вѣнецъ, хотя бы окровавленный; онъ твердо рѣшился стяжать его во что бы то ни стало. Въ доказательство своего мужества, онъ разсказалъ Луизѣ свои ежедневныя мученія, которыя дотолѣ скрывалъ по инстинкту, свойственному молодымъ людямъ, влюбленнымъ въ первый разъ и желающимъ, чтобы женщина распознала ихъ душу сквозь покровъ скромности. Живыми красками изобразилъ онъ тяготу бѣдности, гордо переносимой; работу свою у Давида; безсонныя ночи, проведенныя за книгами. Это пылкое стремленіе юноши къ отдаленной цѣли напомнило госпожѣ Баржтонъ ея двадцати-шестилѣтняго полковника, и глаза отцвѣтающей красавицы увлажились. Видя, что она разчувствовалась, Луціанъ схватилъ ея руку и поцѣловалъ съ жаромъ любовника, поэта, почти генія. Луиза была дотого милостива, что позволила сыну аптекаря возвыситься до бѣлаго чела ея и напечатлѣть на немъ трепещущими устами одинъ изъ тѣхъ поцѣлуевъ, которые по новому стилю называются "жгучими", brûlants, а по старому назывались "нѣжными", un tendre baiser.

-- Ребенокъ! ребенокъ! какъ бы надо мною стали смѣяться, если бъ кто нибудь теперь засталъ насъ, сказала она, какъ бы проснувшись отъ сладостнаго усыпленія.

Свѣтскій умъ госпожи Баржтонъ произвелъ страшныя опустошенія въ томъ, что она называла предразсудками Луціана. По ея словамъ, у геніевъ нѣтъ и не можетъ быть ни братьевъ, ни сестеръ, ни отцевъ, ни матерей; знаменитыя творенія, которыя они должны произвести, поставляютъ имъ въ обязанность наружный эгоизмъ и заставляютъ всѣмъ жертвовать своему будущему величію. Если семейство и страдаетъ сначала отъ контрибуцій, взимаемыхъ геніемъ, то потомъ, раздѣляя съ нимъ плоды побѣды, оно вполнѣ вознаграждается за всѣ пожертвованія, необходимыя для упроченія будущности еще непризнаннаго властителя, геній ни отъ кого кромѣ себя не зависитъ; ему одному судить о средствахъ, которыя онъ употребляетъ, потому что одинъ онъ знаетъ цѣль ихъ; онъ долженъ быть выше законовъ, потому что ему суждено преобразовать ихъ; притомъ, тотъ, кто долженъ со временемъ овладѣть своимъ вѣкомъ, можетъ все взять, всѣмъ пожертвовать, потому что все принадлежитъ ему. Она ставила ему въ примѣръ первую жизнь Палисси, Людовика XI, Фокса, Наполеона, Христофора Коломба, Юлія Цезаря; въ молодости они всѣ были обременены долгами, нищетою, ихъ не постигали, считали сумасбродами, дурными сыновьями, дурными отцами, дурными братьями, потомъ всѣ они были честью своей фамиліи, своей отчизны, свѣта. Эти разсужденія согласовались съ потаенными помыслами Луціана и ускоряли развращеніе его сердца, потому что, въ пылу желаній, онъ былъ неразборчивъ на средства.