Эти примѣры и особенно примѣръ Наполеона, столь пагубный для девятнадцатаго вѣка тѣмъ, что внушилъ толпѣ посредственностей несбыточныя надежды, отуманили Луціана. Вмѣсто того, чтобы, подобно ученымъ, любить свое мирное уединеніе, онъ уже съ нѣкоторымъ стыдомъ смотрѣлъ на лавку, надъ которою красовалась вывѣска съ надписью желтыми литерами по зеленому полю: Аптека Постиля, преждѣ бывшая Шардона. Имя отца его, на вывѣскѣ въ такомъ мѣстѣ, гдѣ проѣзжали всѣ Ангулемскія кареты, жестоко оскорбляло его зрѣніе. Въ тотъ вечеръ, когда онъ вышелъ изъ дверей своего жилища, покрытыхъ безвкусною рѣшеткою, и отправился гулять по бульвару, посреди всѣхъ городскихъ щеголей, ведя подъ руку госпожу Баржтонъ, онъ чуть не плакалъ съ досады, размышляя о противоположности теперешней своей жизни и квартиры, въ которой принужденъ проводить большую часть ея.
Между-тѣмъ приближался знаменитый вечеръ съ мороженымъ, пирожками и чаемъ. Луціанъ ввѣрилъ своему другу, молодому типографщику, всѣ свои блестятція надежды, славу и торжество, которыя его ожидаютъ. Хладнокровный Давидъ замѣтилъ ему, что его "Іоаннъ въ Патмосѣ" -- сюжетъ, можетъ-быть, слишкомъ библейскій для ученой Ангулемской знати, и что такую поэму неловко читать въ обществѣ, которое, конечно, не знакомо съ высокою поэзіею. Давидъ совѣтовалъ ему взять съ собою стихотворенія Андрея Chénier и замѣнить удовольствіе сомнительное удовольствіемъ вѣрнымъ, тѣмъ болѣе что Луцаінъ читалъ превосходно: его станутъ слушать охотно, ипритомъ, читая чужое, онъ выкажетъ скромность, которая можетъ быть ему полезна. Какъ большая часть молодыхъ людей, они придавали свѣтскимъ людямъ свою понятливость и непорочность: юность, еще чистая, безжалостна къ погрѣшностямъ другихъ, но зато предполагаетъ во всѣхъ свои великолѣпныя вѣрованія въ высокое и доброе. Только люди, уже извѣдавшіе жизнь, знаютъ, что по прекрасному выраженію Рафаэля, "понимать значитъ сравняться". Вообще во Франціи не умѣютъ чувствовать поэзіи, потому что умъ рано изсушаетъ святыя слезы восторга, потому что никто не хочетъ вѣрить въ великое, потому что умъ народа поверхностенъ и не проникаетъ глубже эпиграммы или каламбура. Луціанъ долженъ былъ въ первый разъ вблизи взглянуть на своихъ соотечественниковъ, на свѣтскую холодность, на тщательно воспитанное невѣжество. Онъ зашелъ къ Давиду, чтобы взять стихотворенія Chénier.
Какъ неопытный любовникъ онъ явился на вечеръ госпожи Баржтонъ ранѣе другихъ: хозяйка еще не выходила. Г. Баржтонъ одинъ засѣдалъ въ гостиной. Луціанъ уже довольно намѣтался въ искусствѣ маленькихъ подлостей, которыми счастливые любовники замужнихъ женщинъ принуждены платить за свое блаженство, но ему еще не случалось сталкиваться лицемъ къ лицу съ мужемъ.
Г. Баржтонъ былъ одинъ изъ тѣхъ людей, которые мирно прозябаютъ между незлобивою ничтожностью, еще не совсѣмъ безсмысленною и напыщенною глупостью, которая уже ничего отъ другихъ не принимаетъ и сама ничего не даетъ. Преисполненный чувства обязанностей общежитія, онъ старался угождать всему свѣту, и длятого замѣнилъ пустые разговоры безсмѣнною улыбкою танцора. Довольный, или не довольный, онъ всегда улыбался; улыбался, когда ему разсказывали печальную новость, и улыбался, когда слышалъ о счастливомъ событіи. Улыбка у него на все отвѣчала, и онъ умѣлъ придавать ей многоразличныя значенія, а если надобно было непремѣнно выразить положительное одобреніе, онъ подкрѣплялъ улыбку хохотомъ; но вымолвить отрывистое словцо рѣшался онъ только въ послѣдней крайности. Встрѣча съ чужимъ человѣкомъ глазъ на глазъ возмущала до основанія весь его прозябаемый бытъ, потому что тутъ уже непремѣнно надобно было отправиться искать чего-нибудь, для разговора, въ безпредѣльной пустотѣ своего черепа. Большею частію онъ выпутывался изъ этого затруднительнаго положенія прибѣгая къ простодушной привычкѣ дѣтей думать вслухъ, посвящалъ своего собесѣдника въ подробности своей суточной жизни, и сообщалъ ему свои ощущенія и потребности своего желудка, которыя ему самому казались идеями. Онъ не разсуждалъ ни о дождѣ, ни о хорошей погодѣ, -- не вдавался въ эти общія мѣста, на которыхъ выѣзжаютъ всѣ глупцы; онъговорилъ всегда о дѣлѣ, -- о своей персонѣ. Напримѣръ:
Изъ угожденія женѣ, я объѣлся сегодня телятиной, потому что она очень любитъ телятину, и оттого у меня болитъ желудокъ, говорилъ онъ. Я зналъ это; оно всякой разъ со мной бываетъ. Разтолкуйте, пожалуйста, отчего это?
Или: Я велю себѣ подать стаканъ воды съ сахаромъ: не прикажете ли и вамъ стаканчикъ?
Или: -- Завтра я намѣренъ погулять верхомъ; я поѣду повидаться съ тестемъ.
Подобныя фразы не могли подать повода ни къ спору, ни къ разсужденіямъ. Собесѣдникъ господина Баржтона отвѣчалъ "да" или "нѣтъ", и разговоръ опять упадалъ. И тутъ г. Баржтонъ требовалъ пособія снисходительнаго гостя: онъ поворачивалъ въ сторону свои старый мопсій носъ, и поглядывалъ пзкоса на гостя, какъ-бы спрашивая: что вы изволите говорить? Онъ отъ всей души любилъ и уважалъ пустомелей, охотниковъ толковать о себѣ, и слушалъ ихъ съ честною, примѣрною внимательностью. Зато всѣ Ангулемскіе болтуны считали его человѣкомъ умнымъ и очень любезнымъ; они увѣряли, что этого человѣка не понимаютъ: когда у нихъ не доставало слушателей, они приходили къ нему оканчивать своя разсказы или разсужденія, зная, что его одобрительная улыбка всегда на своемъ мѣстѣ и всегда въ готовности. Гостиная его обыкновенно бывала полна, и тутъ ему было привольно; онъ поглядывалъ на приходящихъ, привѣтствовалъ ихъ своей улыбкою и подводилъ прямо къ женѣ; потомъ караулилъ, чтобы кто не ушелъ не простясь, и провожалъ всякаго той же незаходимою улыбкою. Когда всѣ гости были заняты, блаженный французскій дворянинъ стоялъ не шевелясь на своихъ длинныхъ ногахъ, какъ аистъ на тоненькой лапкѣ, и какъ-будто слушалъ; или подходилъ къ игроку и посматривалъ въ его карты, ровно ничего въ нихъ не понимая, потому что онъ не зналъ даже ни одной игры; или понюхивалъ табакъ и прохаживайся по комнатѣ для споспѣшествованія личному пищеваренію.
Прекраснѣйшая сторона его была жена: она доставляла ему неизъяснимыя наслажденія; когда она играла хозяйку, онъ, разсѣвшись въ бержеркѣ, издали ей удивлялся, потому что она за него говорила; притомъ, ему тутъ очень весело было доискиваться тихо, не торопясь, соли въ ея остротахъ; но какъ онъ начиналъ постигать остроту долго спустя послѣ ея произнесенія, то смѣхъ его всегда раздавался не въ пору и вспыхивалъ вдругъ, неожиданно, какъ ядро, которое зарылось въ пескѣ и потомъ опять выпрыгнуло. Уваженіе его къ уму жены простиралось до обожанія. А всякаго обожанія, каково бы оно ни было, довольно для благополучія человѣка. Какъ женщина умная и великодушная, Наиса, замѣтивъ, что ея мужъ, какъ ребенокъ, очень радъ, если имъ управляютъ, не употребляла во зло своей власти: она берегла его какъ салопъ; чистила его, мыла, холила и гладила; и Г. Баржтонъ, чыстимый и моемый, холимый и гладимый, привязался любовію собаки къ доброй госпожѣ своей.
Луціанъ еще слишкомъ недавно ходилъ въ ихъ домъ, и не имѣлъ случая разобрать этотъ невообразимый характеръ. Г. Баржтонъ, погруженный въ бержерку, всегда молчалъ исмотрѣлъ, какъ-будто все понимаетъ и все видитъ, и оттого онъ казался Луціану чрезвычайно величавымъ. Люди съ воображеніемъ все преувеличиваютъ: Г. Баржтонъ былъ просто старый ушатъ, а Шардонъ считалъ его неразгадаемымъ сфинксомъ, и влюбленный поэтъ почелъ нужнымъ льстить законному властелину своей богини.