РОМАНЪ,
ПЕРЕВОДЪ СЪ ФРАНЦУЗСКАГО.
Часть I.
Госпожа Воке лѣтъ уже сорокъ живетъ въ Парижѣ въ новой улицѣ Св. Женевьевы, между Латинскимъ кварталомъ и предмѣствіемъ Сенъ-Марсо, и всегда пускала къ себѣ жильцовъ на хлѣбы. Домъ ея стоитъ на нижнемъ концѣ улицы, въ томъ мѣстѣ, гдѣ начинается спускъ, и спускъ такой крутой, что по немъ рѣдко ѣздятъ: это чрезвычайно благопріятствуетъ тишинѣ, царствующей въ узкихъ, тѣсныхъ улицахъ, сдавленныхъ между куполомъ Валь-де-Грасъ и куполомъ Пантеона. Тамъ мостовая суха; въ канавкахъ нѣтъ, ни воды, ни грязи; вдоль улицъ растетъ трава; человѣку, самому безпечному, тамъ какъ-то неловко: прохожіе скучны; стукъ кареты -- происшествіе необычайное; дома печальны; отъ стѣнъ пахнетъ тюрьмою. Тамъ только и есть гостинницы, да учебныя заведенія; бѣдность и скука; старость умирающая и веселая юность, живущая взаперти и принужденная работать. Во всемъ Парижѣ нѣтъ квартала хуже и неизвѣстнѣе этого. Улица Св. Женевьевы похожа на мѣдную раму,-- единственную раму приличную моему расказу, къ которому долженъ я приготовлять читателей идеями печальными, помышленіями важными. Такъ именно свѣтъ ослабѣваетъ и пѣніе проводника дѣлается печальнѣе но мѣрѣ того, какъ вы спускаетесь въ катакомбы. Сравненіе приличное: кто рѣшитъ, что прискорбнѣе видѣть: пустые черепы, или сердца изсушенныя.
Надъ дверьми этого дома находится надпись: "Г-жи Воке; квартира и столъ для обоихъ половъ и прочихъ." Подлѣ дома есть садикъ,-- состоящій изъ двухъ липовыхъ аллеи, между которыми насажены капуста и артишоки. Позади дома есть дворъ, шириною футовъ въ двадцать, на которомъ мирно живутъ свиньи, куры и кролики. Въ нижнемъ этажѣ есть вала, пріемная, гостиная, все, что вамъ угодно; нѣчто весьма непріятное, нечистое, убранное поломанною мебелью и издающее запахъ, котораго изобразить невозможно, который мы назовемъ запахомъ жильцовъ на хлѣбахъ: тутъ холодно, сыро, пахнетъ гнилью, обѣдомъ, кухнею, богадѣльнею. Но эта зала еще прелесть въ сравненіи съ слѣдующей за нею столовой, украшенной большимъ круглымъ столомъ и старыми мисками, чашками, плошками тарелками, блюдами, подносами Чтобы выразить, какъ это все старо, худо, истрескано, переломано, истаскано запачкано, надобно было бы составить длинное описаніе, которое замедлило бы интересъ моей исторіи, а этого торопливые люди мнѣ бы не простили. Тушъ царствуетъ нищета, холодная и непоэтическая; нищета бережливая, печальная, безъ грязи, но не безъ пятенъ; безъ дыръ и лохмотьевъ, но престарая и совершенно изношенная.
Эта комната бываетъ во всемъ своемъ блескѣ, когда часовъ въ семъ утра котъ Г-жи Воке, предшествуя госпожѣ своей, вскакиваетъ на буфетъ, понюхаетъ молоко въ кринкахъ, прикрытыхъ тарелками, и ласково мурлычетъ. За котомъ является хозяйка, въ сѣроватомъ тюлевомъ чепчикѣ, изъ подъ котораго выглядываютъ фальшивые волосы, не совсѣмъ прямо надѣтые; она идетъ, шмыгая по полу сваливающимися туфлями. Ея старое, лоснящееся лице, ея носъ съ покляпомъ, пухлыя красныя руки, туловище раздутое какъ у кладбищной крысы, платье вездѣ висящее, нигдѣ порядочно не подвязанное, совершенно гармонируютъ съ комнатою. Но щеки ея свѣжи какъ первый осенній морозъ, и морщиноватый уста сохраняютъ постоянную гримасу, -- нѣчто среднее между должностною улыбкою танцовщицы и суровою миною ростовщика, считающаго полученные проценты Однимъ словомъ, вся особа Г-жи Воке ясно показываетъ, что у ней должны быть жильцы на хлѣбахъ.
Госпожа Воке походила на всѣхъ женщинъ, которыя испытали много несчастій: она смотрѣла на людей въ стекловатыя глаза, и имѣла невинный видъ всеобщей, угодницы, которая обижается, чтобы ей по, дороже заплатили, и готова на всѣ низости для поправленія судьбы своей; впрочемъ добрая женщина, по словамъ жильцовъ, которые слыша, что она кашляетъ и жалуется не хуже ихъ, думали, что у ней ничего нѣтъ. Но кто же былъ Г. Воке? Объ этомъ она никогда не говорила. Такъ онъ лишился своего состоянія? Разными несчастіями! говорила она. Онъ съ нею поступилъ очень дурно; оставилъ ей только глаза для слезъ, домъ для житья, да право не соболѣзновать ни какому злополучію, потому что она сама страдала въ жизнь свою такъ, какъ только можно страдать!
Кромѣ семи постоянныхъ жильцовъ, занимавшихъ небольшія и нечистыя комнаты въ разныхъ этажахъ дома, къ ней хаживали семь или восемь студентовъ Правъ и Медицины и трое сосѣдей, -- всѣ только обѣдать. Утромъ, къ завтраку, бывали тутъ только семеро жильцовъ, и ихъ можно было бы принять за одно семейство. Всякой приходилъ въ столовую въ халатѣ, въ туфляхъ, и въ пріятельскомъ кругу позволялъ себѣ дѣлать разныя веселыя замѣчанія. Они были любимцами Г-жи Воке, которая съ точностію гастронома размѣряла имъ свою учтивость и угодливость по суммѣ, которую они платили. Но вообще, жалкое зрѣлище внутренности дома отражалось и на лицахъ не только постоянныхъ жильцовъ, но и приходящихъ. Мужчины были въ сюртукахъ, которыхъ цвѣтъ сдѣлался загадочнымъ; въ изорванномъ бѣльѣ, во фракахъ безъ души; дамы являлись въ платьяхъ крашеныхъ и полинялыхъ, въ кружевахъ заштопаныхъ, въ перчаткахъ, лакированныхъ употребленіемъ, въ манишкахъ рыжеватыхъ, въ шейныхъ платкахъ съ прорѣшками. Но почти у всѣхъ тѣла были прочныя, устоявшія во всѣхъ буряхъ жизни, рожи холодныя, безжизненныя и стертыя какъ монеты, изъятыя изъ употребленія;-- рожи съ увядшими губами, подъ которыми пестрѣли голодные зубы. То были ходячія драмы, -- не тѣ драмы, которыя играютъ при свѣтѣ лампъ, между кусками размалеванной холстины; но драмы на двухъ ногахъ и безмолвныя, драмы оледенѣлыя, драмы безпрерывныя.
Первая жилица -- дѣвица Мишоно. Она была стара и слаба глазами,-- всегда носила грязный зонтикъ изъ зеленой нѣкогда тафты. шаль ея, съ оборванною, рѣдкою бахрамою, покрывала настоящій скелетъ, -- такъ угловаты были члены почтенной дѣвицы Мишоно. Какая же кислота съѣла женскія формы этого несчастнаго созданія, которое, очевидно, было нѣкогда хорошо и стройно? Порокъ, горе, или глупость? Можетъ быть, она слишкомъ любила? Можетъ быть, она платитъ отвратительною старостью за пылкую юность, жадно пожиравшую удовольствія? Отъ бѣлаго ея взгляда становится холодно; осунувшееся лице ея вѣчно угрожаетъ паденіемъ. Голосъ ея походилъ на пискъ кузнечика, который стрекочешь подъ кустомъ, чуя приближающуюся зиму.
Второй жилецъ -- Г-нъ Пуаре. То былъ родъ щепки, которая часто ходила гулять въ Ботаническій садъ. На головѣ у него всегда былъ старый, измятый картузъ, въ рукѣ трость съ пожелтѣлымъ костянымъ набалдашникомъ; фалды его истасканнаго сюртука едва прикрывали исподнее платье, почти пустое; ноги его болтались въ синихъ чулкахъ; бѣлый жилетъ былъ всегда запачканъ, и жабо изъ толстой кисеи не совсѣмъ плотно сходилось съ галстукомъ, скрученнымъ веревкою вокругъ гусиной шеи. Глядя на эту тѣнь, скользящую но аллеямъ сада, многіе спрашивали себя: какіе же труды могли до такой степени разтрясти, и стерѣть этого человѣка? Какая страсть подернула коричневымъ цвѣтомъ его пупыристое лице, которое показалось бы невозможнымъ въ природѣ, еслибъ вы увидали его на каррикатурѣ? Чѣмъ былъ этотъ человѣкъ? Вѣроятно, однимъ изъ тѣхъ людей, на которыхъ вертятся общественныя нечистоты и злополучія; однимъ изъ тѣхъ людей, о которыхъ невольно говоримъ.-- Надобно же и такихъ!