Двѣ другія фигуры, -- тоже изъ жильцовъ,-- составляли разительную противопожность съ прочими обитателями и съ приходящими. Несмотря на болѣзненную блѣдность и бѣдный, жалкій видъ, лице дѣвицы Викторины Тальферъ было не старо, движенія ея казались легки и живы; то было несчастіе еще юное, -- молоденькое деревцо, пересаженное въ несвойственную ему почву и начинающее увядать Ея рыжеватая физіономіи, ея красновато -- русые волосы, ея слишкомъ тонкій станъ были не безъ пріятности. Простыя, дешевыя платья покрывали еще не устарѣвшія ея формы. Въ нищетѣ она казалась недурною; въ счастіи была бы очень хорошенькою. Ей недоставало того, что довершаетъ, пересоздастъ женщину,-- блестящихъ тряпокъ и любовныхъ записокъ. Исторія ея оставила бы цѣлую книгу. Отецъ имѣлъ нѣкоторыя причины не признавать ея, не хотѣлъ держать ее въ своемъ домѣ, давалъ ей только шесть сотъ франковъ въ годъ, и принималъ мѣры, чтобы оставить все свое имѣніе одному своему сыну. Г-жа Кутюръ, бѣдная дальняя родственница Викторины, жившая на хлѣбахъ въ этомъ домѣ, и числившаяся вдовою коммиссара Французской Республики, взяла сиротку на свои руки, и пеклась объ нея какъ о дочери. Онѣ всегда были вмѣстѣ. Ни Г-жа Кутюръ, ни Г-жа Воке, ея пріятельница, не находили въ лексиконѣ ругательствъ довольно словъ для посрамленія безчеловѣчнаго отца; а когда онѣ проклинали вдвоемъ этого негодяя милліонщика, Викторина его защищала.
Пятый жилецъ былъ Г. Евгеній Растиньякъ, молодой человѣкъ, пріѣхавшій изъ Окрестностей Ангулема въ Парижъ учиться правамъ и выполнить лестныя надежды своихъ родителей, обремененныхъ многочисленнымъ семействомъ, которые, имѣя только три или четыре тысячи дохода, лишали себя даже нужнаго, чтобы давать ему тысячу двѣсти франковъ въ годъ. Евгеніи Растиньякъ былъ одинъ изъ тѣхъ молодыхъ людей, которые заранѣе разсчитываютъ употребленіе своихъ познаніи; горятъ желаніемъ успѣховъ въ свѣтѣ, имѣютъ нужную для этого дерзость, и благовременно примѣняются къ предстоящимъ судьбамъ общества, чтобы первымъ выдавлять изъ него для себя пользу. Какъ ни бѣденъ Растиньякъ, но повѣрьте, что онъ вотрется въ гостиныя, и даже будетъ въ нихъ отличаться, потому что онъ одаренъ проницательностію, которая въ минуту угадываетъ чужія тайны, и самонадѣянностію, необходимою для того, чтобы глупцы васъ уважали. Лице у него бѣлое, совершенно полуденное; волосы у него черные, глаза голубые. Онъ красавчикъ. Видъ его, манеры, всѣ тѣлодвиженія, показываютъ, Что онъ изъ дворянъ, сынъ хорошихъ родителей, и жилъ въ порядочномъ домѣ. Онъ бережливъ на платье: дома донашиваетъ онъ прошлогоднее, и вы всегда застанете его въ старомъ сюртукѣ, въ дрянномъ жилетѣ, въ черномъ, истасканномъ и дурно завязанномъ платкѣ на шеѣ, какъ обыкновенно бываетъ у. студентовъ, и въ сапогахъ съ заплатками; за то онъ иногда можетъ выходить одѣтый какъ щеголь. Растиньякъ смѣтливый малый.
Сорока-лѣтній Г. Вотренъ составлялъ переходъ отъ молодыхъ жильцовъ къ старымъ. Онъ былъ одинъ изъ тѣхъ людей, о которыхъ мужики говорятъ: -- "экой молодчина!" Плечи широкія, грудь высокая, мускулы выдавшіеся, руки толстыя, широкія, съ пучками рыжихъ волосъ, и густыя, крашеныя бакенбарды. Лице его, покрытое преждевременными морщинами, было сурово; обхожденіе напротивъ учтиво и вкрадчиво. Онъ говорилъ густымъ басомъ, любилъ хохотать и былъ человѣкъ весьма услужливый. Если какой-нибудь замокъ испортится, онъ тотчасъ отвинтитъ его, осмотритъ, поправитъ, смажетъ и приладитъ, приговаривая: "Дѣло мастера боится!" Этотъ человѣкъ все зналъ, -- корабли, море, Францію, чужіе край, дѣла, людей, событія, законы, гостинницы и тюрьмы. Нравы его состояли въ томъ, что послѣ завтрака онъ уходилъ со двора, приходилъ къ обѣду, вечеромъ опять отправлялся, и возвращался не прежде полуночи, пользуясь особымъ ключомъ, который Г-жа Воке ему ввѣрила. Большой пріятель съ Г-жею Воке, онъ звалъ ее матушкой, и иногда даже обнималъ: у одного только Вотрена руки были довольно длинны, чтобы обвиться вокругъ ея пышнаго стана.! Всѣ они имѣли старые расчеты съ судьбою; но ни одинъ изъ нихъ не принималъ на себя труда повѣришь, истинны ли несчастія, на которыя другой жалуется. Они взаимно питали другъ къ другу равнодушіе и недовѣрчивость, порождаемыя ихъ общимъ положеніемъ. Подобно старымъ супругамъ, имъ нечего было говоришь другъ другу; между ними существовали только сношенія жизни механической, игра колесъ несмазаныхъ. Всѣ могли проходишь на улицѣ, не останавливаясь, мимо слѣпаго нищаго, и слушать хладнокровно описаніе злополучій; всѣ видѣли въ смерти рѣшеніе трудной задачи, и потому ужаснѣйшая кончина ни сколько ихъ не трогала. Счастливѣйшая изъ этихъ скорбныхъ душъ была, безъ сомнѣнія, Г-жа Воке, царствовавшая въ этой вольной богадѣльнѣ, въ которой бѣдные люди лечились очень дешево отъ хронической болѣзни, называемой жизнію.
Подобное собраніе должно было представлять, и дѣйствительно представляло, въ маломъ видѣ цѣлое общество. Въ числѣ осмнадцати человѣкъ, изъ которыхъ оно состояло, необходимо долженствовало быть, какъ и въ свѣтѣ, какое-нибудь жалкое существо, служившее цѣлью насмѣшекъ. Въ домѣ Г-жи Воке эта участь, пала на Г. Горіо, котораго обыкновенно звали "старикъ Горіо." Отчего же это презрѣніе, это преслѣдованіе, это не уваженіе къ несчастію обрушилось именно на самаго старшаго изъ жильцевъ Г-жи Воке?
Старикъ Горіо, бывшій купецъ, человѣкъ лѣтъ шестидесяти девяти, отказавшись въ 1814 году отъ дѣлъ, поселился въ домѣ Г-жи Воке. Онъ сначала нанялъ комнаты, которыя послѣ взяла Г-жа Кутюръ, и платилъ тысячу шесть сотъ франковъ въ годъ. Онъ тогда былъ хорошо одѣтъ, И носилъ золотую табакерку; у него былъ золотой, кофейный приборъ съ горлицами на крышкахъ; а въ сундукахъ еще серебро. У Г-жи Воке разбѣгались глаза, когда она помогала ему вынимать и раскладывать по мѣстамъ ложки, соусники, уксусники, блюда, которыя всѣ вмѣстѣ составляли нѣсколько пудовъ серебра, и которыхъ онъ не хотѣлъ продашь, потому что эта были все подарки, напоминавшіе ему разныя пріятные случаи въ его домашней жизни.
Г-жа Воке увидѣла также своимъ сорочьимъ глазомъ нѣсколько государственныхъ облигацій, и, подведя имъ приблизительный итогъ, разсчитала, что у него должно быть отъ осьми до десяти тысячъ дохода. Съ этого дня Г-жа Воке, которой въ то время стукнуло уже сорокъ восемь, хотя она признавалась только въ тридцати девяти, возъимѣла на него намѣренія, и патла, что онъ недуренъ и довольно пріятенъ. Она увѣрена была, что Горіо долженъ быть человѣкъ страстный, способный растратить весь умъ въ чувствѣ. Волосы его, завиваемые и пудримые ежедневно парикмахеромъ, очень красиво располагались вокругъ лица. Правда, что онъ былъ. немножко простоватъ,-- но онъ одѣвался такъ щегольски, нюхалъ табакъ такъ величаво изъ золотой своей табакерки, что въ тотъ день, какъ онъ у ней поселился, она лежала въ постели, вся горѣла желаніемъ сдѣлаться изъ Г-жи Воке Г-жею Горіо. У нея, кромѣ дома, былъ еще никому неизвѣстный капиталъ тысячъ въ сорокъ, собранный по крошкѣ.
-- А что касается до прочаго, то я, конечно его стою! сказала она, поворачиваясь на другой бокъ.
Съ тѣхъ поръ, ровно три мѣсяца, Г-жа Воке тщательно занималась своимъ туалетомъ; всякой день причесывалась, даже улучшила свой столъ; словомъ, дѣлала все на свѣтѣ, чтобы поправиться Г-ну Горіо. Наконецъ, надобно было приступить къ дѣлу. Она отправила къ нему парламентеромъ одну почтенную даму, жившую въ то время у ней въ домѣ. Та начала пытать его въ свою пользу; но не добившись толку, объявила, что отъ него не будетъ никакого проку, и, къ довершенію предательства, на другой день ускользнула изъ дома, не заплативъ за столъ и за квартиру. Это несчастное происшествіе превратило любовь Г-жи Воке въ ненависть. Мелкіе умы удовлетворяютъ своимъ чувствованіямъ, дурнымъ и хорошимъ, безпрерывными мелочами, и Г-жа Воке употребила всю женскую свою хитрость на скрытое преслѣдованіе Горіо. Сначала она отмѣнила все излишнее въ содержаніи своего жильца. Но Горіо былъ человѣкъ воздержный: бережливость, необходима для тѣхъ, которые сами составляютъ себѣ состояніе, обратилась у него въ привычку, и супъ, кусокъ мяса, блюдо овощей составляли любимый обѣдъ его. По этому Г-жа Воке не находила ни какихъ средствъ мучить его кухонными путями: съ досады, она начала унижать его въ глазахъ другихъ жильцевъ, сообщила имъ отвращеніе свое къ нему, и тѣ, для забавы, помогали ей въ ея мщеніи.
Къ концу перваго года недовѣрчивость Г-жи Воке дошла до того, что она стала спрашивать себя, отъ чего порядочный купецъ, имѣющій семь или восемь тысячь дохода, человѣкъ, у котораго есть серебро и золотыя вещи, живетъ у ней, и платитъ ей такъ мало по своему состоянію. По несчастію, къ концу втораго года, Горіо еще увеличилъ ея подозрѣнія, изъявивъ желаніе перейти въ третій этажъ, въ другую квартиру, чтобы платить только тысячу двѣсти франковъ. Онъ началъ такъ экономничать, что зимою не топилъ у себя камина. Г-жа Воке, изъ предосторожности, потребовала, чтобы онъ платилъ впередъ; Г. Горіо согласился, но съ тѣхъ поръ она отняла у него титулъ господина, и стала звать его Старикъ Горіо.
Тутъ начались всеобщія догадки, отъ чего Горіо такъ обѣднѣлъ, чѣмъ былъ онъ прежде, чѣмъ занимается теперь, а между тѣмъ каждый изъ жильцевъ, въ веселый часъ, шутилъ надъ нимъ; въ досадѣ, изливалъ на него желчь свою. Вѣроятнѣйшимъ казалось всему почтенному обществу мнѣніе Г-жіі Воке. Она полагала, что этотъ человѣкъ, который прежде ей такъ нравился, просто старый негодяй, развратникъ, и вотъ на чемъ основывала она свои предположенія. Однажды, рано утромъ, она услышала на лѣстницѣ шорохъ шелковаго платья, шелестъ легкихъ шаговъ женщины, пробиравшейся къ Горіо, котораго дверь догадливо отворилась. Вслѣдъ за тѣмъ толстая Сильвія, -- я забылъ сказать, что у Г-жи Воке была толстая кухарка Сильвія, и толстый работникъ Христофоръ, -- толстая Сильвія пришла сказать хозяйкѣ, что дѣвушка, слиткомъ хорошенькая, чтобы быть честною, одѣта какъ богиня, въ прюнелевыхъ башмачкахъ, ни сколько незагрязненныхъ, скользнула какъ угорь съ улицы къ ней въ кухню, и спросила, гдѣ живетъ Г. Горіо. Г-жа Боке и кухарка стали на караулъ у дверей Горіо, и подслушали нѣсколько нѣжностей. А когда Горіо пошелъ провожать свою гостью, Сильвія схватила корзинку, и притворилась, будто идетъ на рынокъ.