-- Шутка! Да вѣдь это двенадцать франковъ. Гдѣ мнѣ ихъ взять? Но если Г. Растиньякъ за нихъ заплатитъ, такъ я пожалуй....
-- Согласенъ, сказалъ Растиньякъ; плачу.
Бутылки начали ходить вокругъ стола; всѣ развеселились; гости зашумѣли. Грубый хохотъ раздавался въ комнатѣ. Между тѣмъ кто-то вздумалъ закричать какъ разнощикъ, и въ одну минуту раздалось со всѣхъ сторонъ: -- Ножи точить!-- Кошкамъ ѣсть!-- Стараго мѣха продать!-- Бутылки, штофы продать!-- Рыба свѣжая! По вишню по ягоду!...
Побѣда осталась за Біаншономъ, который самымъ гнусивымъ голосомъ прокричалъ: -- птицы пѣвчія!
Шумъ былъ ужасный. Плоскости и шутки сыпались со всѣхъ сторонъ. То была настоящая опера, которою дирижировалъ Вотренъ, наблюдая между тѣмъ за Евгеніемъ и Горіо. Они оба, казалось, уже опьянѣли. Прислонившись къ спинкѣ стульевъ, они молча смотрѣли на этотъ необычайный безпорядокъ, и пили мало. Оба думали о томъ, что имъ надобно сдѣлать въ этотъ вечеръ, и между тѣмъ оба, чувствовали, что уже не могутъ приподняться. Вотренъ искоса на нихъ поглядывалъ, и, когда уже глаза Евгенія смыкались, онъ нагнулся къ его уху и сказалъ ему: -- нѣтъ мой миленькій, тебѣ не перехитрить Вотрена! Да притомъ, я слишкомъ люблю тебя, чтобы позволить тебѣ надѣлать глупостей. Если ужь я на что нибудь рѣшился, то мнѣ никто въ мірѣ не помѣшаетъ! А! ты хотѣлъ предостеречь старика Тальфера. Нѣтъ, любезный, печь нетоплена, тѣсню готово, -- на лопату, да и въ печку: завтра станемъ прикусывать, да похваливать; а ты было вздумалъ помѣшать мнѣ. Не безпокойся, все будетъ исправно; полковникъ Франнести завтра же кончикомъ шпаги доставитъ Викторинъ наслѣдство отъ брата. Материнское имѣніе ихъ составляетъ болѣе трехъ сотъ тысячъ франковъ: такъ у ней будетъ и безъ того около пятнадцати тысячъ дохода. А ты, спи себѣ покуда!...
Евгеній слышалъ все это, но не могъ отвѣчать; языкъ его не ворочался, и сонъ одолѣвалъ его. Столъ и гости казались ему въ какомъ-то туманѣ. Шумъ утихъ и гости, одинъ за другимъ, разошлись. Потомъ, когда въ комнатѣ остались только Г-жа Воке, Г-жа Кутюръ, Викторина, Вотренъ и Горіо, Растиньякъ видѣлъ еще какъ будто во снѣ, что Г-жа Воке начала сливать остатки вина въ одну бутылку.
-- Экіе весельчаки! что за шумливый народъ говорила она.
Это были послѣднія слова, которыя Евгеній разслышалъ и понялъ.
-- Ужь правду сказать, Г. Вотренъ на эти штуки мастеръ! сказала Сильвія. Посмотрите-ка ради Бога, Христофоръ спитъ какъ сурокъ.
-- Прощайте, матушка голубушка, сказалъ Вотренъ Г-жѣ Воке. Я иду въ театръ. Хотите со мной? За всѣхъ плачу!