Вчера, когда я ложилась спать, я подошла къ окну, чтобы посмотрѣть на восхитительно чистое небо. Звѣзды походили на серебряные гвозди, поддерживавшіе синій покровъ. Благодаря тишинѣ ночи, я услышала чье-то дыханіе, а благодаря полусвѣту, лившемуся отъ звѣздъ, увидѣла моего испанца, сидѣвшаго, какъ бѣлка, въ вѣтвяхъ одного изъ деревьевъ боковой аллеи бульвара. Онъ, безъ сомнѣнія, любовался моими окнами. Это открытіе прежде всего заставило меня вернуться въ глубь комнаты; мои руки и ноги были точно сломаны; но, несмотря на ужасъ, я ощущала восхитительную радость. Я была поражена и счастлива. Ни одинъ изъ умныхъ французовъ, которые хотятъ на мнѣ жениться, не догадался просидѣть ночь на вязѣ, рискуя, что его уведетъ городская стража. Мой испанецъ, вѣроятно, уже довольно давно занималъ этотъ постъ. Я подумала: а, онъ не даетъ больше мнѣ уроковъ, онъ хочетъ, чтобы я въ свою очередь дала ему урокъ, и получитъ его! Если бы онъ зналъ все, что я говорила себѣ о его безобразіи! Я тоже философствовала, Рене. Я рѣшила, что полюбить красиваго человѣка -- ужасно. Развѣ это не все равно, что сознаться въ томъ, что чувственность составляетъ три четверти любви, которая должна быть божественной? Немного оправившись отъ страха, я высунула голову изъ окна, чтобы увидѣть его. Съ помощью тростниковой пустой внутри палочки Энарецъ дыханіемъ бросилъ ко мнѣ въ комнату записку, искусно обернутую кругомъ кусочка свинца. "Боже мой, неужели онъ подумаетъ, что я нарочно не закрыла окна?" сказала я себѣ. Закрывъ рамы, я сдѣлалась бы его сообщницей. Я поступила лучше: я вернулась къ окну, точно не слыхавъ стука отъ паденія свинца, и, какъ бы ничего не замѣтивъ, громко проговорила: "Подойдите же полюбоваться звѣздами, Гриффитъ". Гриффитъ спала, какъ старая дѣва, услышавъ мой голосъ, мавръ быстро, какъ тѣнь, спустился съ дерева. Конечно, онъ тоже умиралъ отъ страха; я не слыхала, какъ Энарецъ ушелъ; но всѣмъ вѣроятіямъ, онъ остался подъ вязомъ, часа черезъ четверть (въ теченіе этого времени я утопала въ синевѣ неба и плавала въ океанѣ любопытства) я закрыла окно и легла въ постель, чтобы развернуть тонкую бумагу съ осторожностью людей, разбиравшихъ въ Неаполѣ старинныя книги. "Какую ужасную силу имѣетъ надо мной этотъ человѣкъ",-- сказала я себѣ и поднесла бумажку къ свѣчкѣ, желая сжечь ее, не читая... Но мою руку остановила мысль: что можетъ онъ тайно писать мнѣ? Однако, я сожгла записку, рѣшивъ, что если всякая молодая дѣвушка прочла бы ее, я, Армаида-Луиза-Марія де-Шолье, не должна даже взглянуть на письмо.
На слѣдующій день Энарецъ сидѣлъ на своемъ мѣстѣ въ итальянской оперѣ, но хотя этотъ человѣкъ и былъ первымъ конституціоннымъ министромъ, не думаю, чтобы онъ могъ подмѣтить во мнѣ малѣйшее душевное волненіе; я держалась, какъ бы ничего не получивъ наканунѣ. Я осталась очень довольна собой, но онъ былъ грустенъ. Бѣднякъ -- въ Испаніи такъ принято, чтобы любовь входила черезъ окно. Въ антрактѣ онъ гулялъ по корридорамъ, какъ сказалъ мнѣ первый секретарь испанскаго посольства, сообщившій мнѣ также объ одномъ его чудномъ поступкѣ. Будучи герцогомъ де-Соріа, онъ долженъ былъ жениться на молоденькой княжнѣ Маріи Эредіа, одной изъ самыхъ богатыхъ наслѣдницъ Испаніи; ея огромное богатство смягчило бы для него тяжесть изгнанія; но, повидимому, обманувъ желанія своихъ родителей, Марія полюбила младшаго брата Энареца, и мой Фелипъ отказался отъ красавицы-невѣсты и позволилъ испанскому королю отобрать отъ себя все.
-- Онъ, вѣроятно, совершенно просто совершилъ этотъ благородный поступокъ,-- сказала я молодому человѣку.
-- Значитъ вы его знаете?-- замѣтилъ онъ наивно.
Моя мать улыбнулась.
-- Что съ нимъ будетъ, вѣдь онъ приговоренъ къ смерти?-- спросила я.
-- Онъ мертвъ для Испаніи, но онъ имѣетъ право жить въ Сардиніи.
-- А, значитъ въ Испаніи есть и могилы?-- сказала я, желая придать разговору видъ шутки.
-- Въ Испаніи есть все, даже испанцы стараго закала,-- отвѣтила моя мать.
-- Король Сардиніи не безъ затрудненій выдалъ паспортъ барону де-Макюмеръ,-- продолжалъ молодой дипломатъ, но наконецъ баронъ сдѣлался сардинскимъ подданнымъ; у него великолѣпныя имѣнія въ Сардиніи и онъ имѣетъ право судить и осуждать своихъ крестьянъ. Въ Сассаріи у него дворецъ. Если Фердинандъ III умретъ, Макюмеръ, вѣроятно, вступитъ въ дипломатическій корпусъ и Туринскій дворъ сдѣлаетъ его посланникомъ. Хотя Макюмеръ молодъ...