Наканунѣ ужаснаго дня стояла тяжелая, почти жаркая погода и мнѣ показалось, что духота дурно подѣйствовала на моего маленькаго Армана. Онъ, обыкновенно такой кроткій и ласковый, капризничалъ; Арманъ кричалъ изъ-за всего, начиналъ играть и ломалъ свои игрушки. Можетъ быть, всѣ болѣзни выражаются у дѣтей перемѣной настроенія. Я замѣчала его странную злобу и видѣла, что Арманъ то краснѣлъ, то блѣднѣлъ, но приписывала это тому, что у него выходило сразу четыре зуба. Я положила его спать къ себѣ въ комнату и постоянно просыпалась. Ночью у него былъ маленькій жаръ, который не обезпокоилъ меня; я и лихорадку приписала прорѣзыванію зубовъ. Подъ утро онъ сказалъ: "Мама" и жестомъ попросилъ пить, но его голосъ прозвучалъ такъ рѣзко, а рука сдѣлала такое судорожное движеніе, что кровь застыла въ моихъ жилахъ. Я соскочила съ кровати, чтобы приготовить для малютки сахарной воды. Суди же о моемъ ужасѣ; когда я поднесла Арману чашку, онъ не пошевелился; бѣдняжка повторялъ только: "Мама" и его голосъ уже не былъ голосомъ. Я взяла его ручку, но она не сгибалась, застыла. Тогда я приставила чашку къ губамъ моего мальчика. Бѣдный малютка сдѣлалъ нѣсколько ужасныхъ судорожныхъ глотковъ и вода страннымъ образомъ зажурчала въ его горлѣ, наконецъ, онъ отчаянно схватился за меня и я увидѣла, что его глазки, которые влекла какая-то внутренняя сила, побѣлѣли; всѣ члены Армана потеряли эластичность. Я страшно закричала. Пришелъ Луи. "Доктора, доктора! Онъ умираетъ!" крикнула я. Мужъ ушелъ; мой бѣдный Арманъ, цѣпляясь за меня, еще разъ повторилъ: "Мама, мама!" Послѣ этой минуты онъ уже пересталъ помнить, что у него есть мать. Хорошенькія жилки на его лобикѣ надулись; у него начались судороги. Цѣлый часъ держала я его на рукахъ. Этотъ розовый и бѣленькій ребенокъ, этотъ цвѣтокъ, составлявшій мою гордость и радость, сталъ жесткимъ, какъ дерево... А его глаза!.. Я дрожу, вспоминая о нихъ. Мой хорошенькій Арманъ почернѣлъ, сморщился въ какую-то мумію. Пріѣхали доктора, они стояли, точно зловѣщія птицы, вселяя въ меня ужасъ. Одинъ говорилъ о воспаленіи мозга, другой объ обычныхъ дѣтскихъ конвульсіяхъ. Медикъ нашего кантона казался мнѣ самымъ благоразумнымъ, потому что онъ не прописывалъ ничего. "Зубы", говорилъ второй докторъ. "Воспаленіе", повторялъ первый, наконецъ, они рѣшили приставить піявокъ къ шейкѣ моего мальчика и положить ледъ на его голову. Быть рядомъ и видѣть черный и синій трупъ, неподвижный и нѣмой, вмѣсто живого шумнаго созданьица!
Я потеряла голову и нервно захохотала, увидѣвъ, что піявки кусаютъ хорошенькую шейку, которую я такъ много цѣловала, что эту хорошенькую головку покрываетъ пузырь со льдомъ. Дорогая, ему пришлось остричь прелестные волосы, которыми мы съ тобой такъ любовались, которые ты постоянно гладила. Судороги повторялись черезъ десять минутъ, какъ это было и съ моими предродовыми болями, и бѣдный малютка корчился, то блѣднѣя, то синѣя. Его мягкіе члены стучали другъ о друга, издавая сухой звукъ, точно одеревенѣвъ. Это безчувственное созданіе недавно улыбалось мнѣ, говорило со мной, называло "мамой". При этой мысли страшное страданіе наполняло мою душу, волнуя ее, какъ ураганъ, возмущающій море; я чувствовала, что всѣ узы, соединяющія ребенка съ сердцемъ матери, страшно колебались. Моя мать, которая, быть можетъ, пришла бы мнѣ на помощь, дала бы мнѣ какой-нибудь совѣтъ или сказала бы мнѣ нѣсколько словъ утѣшенія, уѣхала въ Парижъ. Мнѣ кажется, матери знаютъ о судорогѣ больше, нежели доктора. Четыре дня и четыре ночи продолжались неизвѣстность и опасенія, которыя едва не убили меня; наконецъ, доктора рѣшили употребить какую-то ужасную разъѣдающую мазь. О, растравлять тѣло моего Армана, который пять дней тому назадъ игралъ, смѣялся, старался сказать: "Мама крестная!" Я отказалась, хотѣла довѣриться природѣ. Луи бранилъ меня: онъ вѣритъ въ докторовъ. Мужчина -- всегда мужчина. Въ этой ужасной болѣзни бываютъ минуты, похожія на смерть; и во время одного изъ такихъ мгновеній средство, казавшееся мнѣ прежде ненавистнымъ, представилось моему уму единственнымъ спасеніемъ для Армана. Моя Луиза, его кожа была такъ суха, такъ груба и жестка, что мазь не подѣйствовала. Тогда я стала плакать и плакала такъ долго, что все изголовье его кроватки омочилось моими слезами. А доктора обѣдали! Увидѣвъ, что я одна, я освободила мое дитя отъ всѣхъ медицинскихъ средствъ и, какъ безумная, прижала его къ своей груди. Я приложила мой лобъ къ его головкѣ, прося Бога отдать ему мою жизнь и стараясь сообщить бѣдняжкѣ мои силы. Такъ я продержала его въ теченіе нѣсколькихъ мгновеній, желая умереть съ моимъ Арманомъ, чтобы не разлучаться съ нимъ ни въ жизни, ни въ смерти. Моя дорогая, я почувствовала, что его члены немножко согнулись, судорога ослабѣла, мое дитя двинулось, ужасный и зловщій цвѣтъ его лица исчезъ. Я закричала, какъ въ ту минуту, когда Арманъ заболѣлъ. Пришли доктора, я имъ показала малютку.
-- Онъ спасенъ,-- сказалъ старшій изъ нихъ.
О, какія слова, какая музыка. Небеса растворились для меня. Дѣйствительно черезъ два часа Арманъ ожилъ, но я была уничтожена. Только цѣлебный бальзамъ радости спасъ меня отъ какой-нибудь болѣзни. О, Боже мой, какими страданіями привязываешь Ты дитя къ матери. Какіе гвозди вбиваешь ты въ ея сердце, чтобы оно не отпадало отъ нея. Неужели я была еще недостаточно преданной матерью, я, которую первый лепетъ этого ребенка, его первые шаги заставляли плакать отъ радости; я, которая по цѣлымъ часамъ изучала его, чтобы хорошенько исполнять мои обязанности и учиться сладкому ремеслу матери! Неужели было нужно причинить этотъ ужасъ, показать эти страшные образы той, которая сдѣлала изъ своего ребенка кумиръ. Въ ту минуту, когда я тебѣ пишу, нашъ Арманъ играетъ, кричитъ, смѣется.
Я стараюсь отыскать причину ужасной дѣтской болѣзни, думая о своей беременности. Прорѣзаніе ли это зубовъ? Особая ли работа, происходящая въ мозгу? Или, быть можетъ, дѣти, подверженныя конвульсіямъ, имѣютъ какой-нибудь недостатокъ въ нервной системѣ? Все это тревожитъ меня, думаю ли я о настоящемъ или о будущемъ. Нашъ деревенскій докторъ говоритъ, что причиной болѣзни Армана было нервное раздраженіе, вызванное прорѣзываніемъ зубовъ. Я отдала бы всѣ свои зубы за то, чтобы у Армана они уже вышли. Когда я вижу, что среди воспаленной десны показывается одна изъ этихъ маленькихъ жемчужинъ, я теперь чувствую холодный потъ. Героизмъ, съ которымъ страдалъ мой ангелочекъ, доказываетъ, что у него будетъ мой характеръ; онъ смотрѣлъ на меня взглядомъ, разрѣзывавшимъ мнѣ сердце. Медицина плохо знаетъ причины столбняковъ, которые проходятъ такъ же скоро, какъ начинаются, которыхъ нельзя ни предупреждать, ни останавливать. Повторяю, вѣрно одно: видъ ребенка, сведеннаго судорогой -- адъ для матери. Съ какимъ жаромъ я цѣлую его. О, какъ долго держу я его на рукахъ, вынося во время прогулокъ. Черезъ шесть недѣль я должна родить, и это прибавляло новое горе къ пыткѣ, которую я перенесла: я боялась нерожденнаго ребеночка. До свиданія, моя любимая Луиза. Не желай имѣть дѣтей. Вотъ мое послѣднее слово.
XLI.
Баронесса де-Макюмеръ г-жѣ де-л'Эсторадъ.
Парижъ.
Бѣдный ангелъ, и я, и Макюмеръ простили тебѣ твою недоброту, узнавъ, какъ ты страдала. Я дрожала, я мучилась, читая описаніе этой двойной пытки и теперь менѣе печалюсь о томъ, что я не мать. Спѣшу сообщить тебѣ, что просьба Луи исполнена и онъ можетъ носить розетку. Тебѣ хотѣлось имѣть дѣвочку, вѣроятно, у тебя будетъ дочь, счастливая Рене. Свадьба моего брата съ m-elle де-Морсофъ произошла, когда мы вернулись. Нашъ очаровательный король, поистинѣ замѣчательно добрый, далъ моему брату право на преемничество относительно званія перваго камергера; теперь первый камергеръ двора отецъ его жены.
-- Это званіе должно переходить съ титулами,-- сказалъ король герцогу де-Ленонкуру.-- Только онъ пожелалъ соединить гербъ рода Морсофъ съ гербомъ Ленонкуровъ.