Такъ какъ онъ что-то скрываетъ. Въ его тайну замѣшана женщина. Можетъ быть, дѣло идетъ о приключеніи юности, котораго онъ стыдится? Что же? Это что же, дорогая, начертано огненными буквами рѣшительно на всемъ. Я читаю это роковое слово; оно виднѣется на груди, на кустахъ, на облакахъ, на потолкѣ, на столѣ, на цвѣтахъ моихъ ковровъ. Среди сна я слышу голосъ, кричащій мнѣ: "Что же"? Роковое утро внесло въ нашу жизнь жестокій интересъ, я познакомилась съ самой жгучей горечью, которая только можетъ разъѣдать сердце женщины; я принадлежу человѣку, котораго считаю невѣрнымъ себѣ; эта мысль терзаетъ меня. Такая жизнь похожа и на адъ, и на рай! Я, до сихъ поръ такъ свято любимая, еще въ первый разъ попала въ подобный пылающій горнъ.

-- А ты нѣкогда желала проникнуть въ темную жгучую область страданія? повторю я себѣ.

-- Хорошо же, демоны услышали твое роковое желаніе; иди же, несчастная!

30 мая.

Съ этого дня Гастонъ пересталъ работать исподволь и съ недостаточнымъ усердіемъ богатаго художника, который ласкаетъ свое произведеніе; онъ принялся писать усердно, какъ писатель, живущій перомъ. Онъ занимается по четыре часа въ день, желая окончить двѣ театральныя пьесы.

-- Ему нужно денегъ,-- подсказываетъ мнѣ внутренній голосъ.-- Онъ почти ничего не тратитъ, мы вполнѣ довѣряли другъ другу и въ его кабинетѣ нѣтъ ни одного уголка, запретнаго для моихъ глазъ или пальцевъ. Его издержки не превышали двухъ тысячъ франковъ въ годъ, и я знаю, что онъ не столько отложилъ, сколько просто бросилъ въ одинъ ящикъ тридцать тысячъ франковъ. Ты угадываешь; ночью, когда Гастонъ спалъ, я пошла взглянуть, цѣлы ли деньги. Какой ледяной ознобъ пробѣжалъ по моему тѣлу, когда я замѣтила, что въ ящикѣ нѣтъ денегъ. На той же недѣлѣ я узнала, что онъ ѣздилъ въ Севръ за письмами; вѣроятно, онъ сейчасъ же рветъ ихъ по прочтеніи, такъ какъ, несмотря на всѣ мои уловки Фигаро, мнѣ не удалось найти никакого ихъ слѣда. Увы, мой ангелъ, несмотря на мои обѣщанія и клятвы, данныя мною самой себѣ по поводу хлыста, душевное движеніе, которое заслуживало названія безумія, заставило меня послѣдовать за нимъ въ почтовую контору. Замѣтивъ меня, Гастонъ былъ пораженъ ужасомъ; я его застала въ ту минуту, когда онъ, сидя на лошади, платилъ за доставку письма. Онъ пристально взглянулъ мнѣ въ глаза и пустилъ Федельту такимъ скорымъ галопомъ, что, когда мы подъѣхали къ воротамъ шале, я чувствовала себя совсѣмъ разбитой, несмотря на то, что за нѣсколько минутъ передъ тѣмъ полагала, будто я не замѣчу никакого физическаго страданія, такъ невыразимо болѣла моя душа. Гастонъ не сказалъ мнѣ ни слова. Онъ позвонилъ и молча ожидалъ. Я была ни жива, ни мертва. Права я или нѣтъ? Въ всякомъ случаѣ, мое шпіонство было недостойно Арманды-Луизы-Маріи де-Шолье, я упала въ соціальную грязь, я очутилась ниже гризетки, ниже плохо воспитанной дѣвушки рядомъ съ куртизанками, актрисами, невѣжественными женщинами. О, какія страданія! Наконецъ ворота отворились; Гастонъ отдалъ груму свою лошадь, я также соскочила съ сѣдла, но упала въ его протянутыя руки. Я подняла лѣвой рукой амазонку и подала Гастону правую. Мы пошли попрежнему молча. Сто шаговъ, пройденныхъ такимъ образомъ, конечно, зачтутся мнѣ за сто лѣтъ чистилища. Съ каждымъ шагомъ, который я дѣлала, на меня налеталъ рой почти осязаемыхъ, видимыхъ мыслей. Онѣ огненными языками кружились передъ моими глазами, врывались мнѣ въ душу, жалили меня, вливая въ мое сердце разнообразные яды. Когда грумъ и лошади были уже далеко, я остановила Гастона, и съ движеніемъ, которое ты должна видѣть, сказала ему, указывая на роковое письмо, которое онъ все еще держалъ въ своей правой рукѣ:

-- Дай мнѣ его прочитать.

Гастонъ исполнилъ мое желаніе; я распечатала конвертъ и прочла записку, въ которой драматургъ Натанъ говорилъ Гастону, что одна изъ нашихъ пьесъ принята, разучена; что ее репетируютъ и что она будетъ исполнена на сценѣ въ будущую субботу. Въ конвертѣ былъ и билетъ на ложу. Хотя эта записка перенесла меня изъ ада на небо, но демонъ продолжалъ кричать мнѣ, чтобы возмутить мою радость: "А гдѣ тридцать тысячъ франковъ?" Между тѣмъ чувство достоинства и чести, все мое прежнее "я" мѣшали мнѣ спросить у Гастона что-либо по этому поводу; вопросъ вертѣлся у меня на языкѣ, я знала, что моя мысль превращается въ слова, я едва удержалась отъ желанія заговорить. О, дорогая, мнѣ кажется, я страдала превыше силъ женщины.

-- Ты скучаешь, мой бѣдный Гастонъ,-- сказала я ему, возвращая письмо.-- Если ты хочешь, мы переѣдемъ въ Парижъ.

-- Въ Парижъ? Зачѣмъ?-- сказалъ онъ.