Генералъ сидѣлъ, или, лучше сказать, лежалъ въ высокомъ и широкомъ креслѣ передъ каминомъ; яркій огонь распространялъ ту острую теплоту, которая служитъ признакомъ сильнаго холода на улицѣ. Положеніе прислоненнаго къ спинкѣ кресла тѣла и слегка наклоненной головы этого почтеннаго отца выражало безпечность, совершенное спокойствіе и тихую радость. Его руки, небрежно свѣсившіяся черезъ ручки кресла, довершали мысль о счастьѣ. Онъ смотрѣлъ на самаго меньшого изъ своихъ дѣтей. Полуголый мальчуганъ, которому не было еще и пяти лѣтъ, не давался раздѣваться и бѣгалъ отъ рубашки и ночного чепца, которыми время-отъ-времени угрожала маркиза; онъ не хотѣлъ снимать вышитаго воротника и отвѣчалъ смѣхомъ на зовъ матери, видя, что и она смѣется надъ его ребяческой непокорностью; потомъ онъ принимался играть съ сестрой, такой же наивной, но еще большей шалуньей; она уже говорила яснѣе, чѣмъ онъ; а его слова и рѣчи родители понимали еще съ трудомъ. Маленькая Моина, старше его двумя годами, вызывала своими уже чисто женскими ужимками взрывы нескончаемаго хохота; но, при видѣ того, какъ оба они катались передъ огнемъ, безъ стыда обнажая свои потныя тѣльца и свои бѣлыя, нѣжныя формы, какъ смѣшивались ихъ волосы, черные съ бѣлокурыми, какъ сталкивались ихъ розовыя лица съ ямочками, конечно, и отецъ, а въ особенности мать, понимали эти маленькія души, для нихъ уже достаточно характеристичныя и опредѣлившіяся. Передъ живыми красками влажныхъ глазъ и щекъ этихъ двухъ ангеловъ и передъ бѣлизной ихъ кожи блѣднѣли цвѣты на мягкомъ коврѣ, который былъ ареною ихъ игръ; на него они падали, кувыркались, дрались и катались совершенно безопасно. Въ другомъ углу камина, на маленькомъ диванѣ, противъ мужа, сидѣла мать; окруженная различными частями одежды, съ краснымъ башмакомъ въ рукѣ, она какъ будто махнула рукой на то, что передъ ней происходило; ея нерѣшительная строгость замирала въ тихой улыбкѣ. Ей казалось на видъ лѣтъ около тридцати-шести; она сохранила еще красоту, благодаря рѣдкому совершенству чертъ лица, которому свѣтъ, тепло и счастье придавали въ данную минуту необыкновенный блескъ. Порою она переставала смотрѣть на дѣтей и переносила ласковый взглядъ на лицо мужа. Иногда, при встрѣчѣ, глаза обоихъ супруговъ обмѣнивались чувствомъ нѣмой радости. У генерала было очень смуглое лицо. Его широкій, чистый лобъ былъ окаймленъ прядями сѣдѣющихъ волосъ. Мужественный, блескъ его голубыхъ глазъ и морщины на поблекшихъ щекахъ свидѣтельствовали о томъ, что онъ заплатилъ тяжелыми трудами за красную ленточку, торчавшую въ петличкѣ его сюртука. Въ эту минуту невинная радость его дѣтей отражалась на его мужественномъ и твердомъ лицѣ, вызывая на немъ несказанное добродушіе. Этотъ старый воинъ безъ всякаго труда превращался въ ребенка. Въ солдатахъ, извѣдавшихъ превратности жизни и познавшихъ все ничтожество силы и преимущество слабости, всегда живетъ любовь къ дѣтямъ. Дальше, за круглымъ столомъ, освѣщеннымъ лампой, яркій свѣтъ которой боролся съ блѣднымъ свѣтомъ свѣчей на каминѣ, сидѣлъ мальчикъ лѣтъ тринадцати и быстро перевертывалъ страницы толстой книги. Крикъ брата и сестры не мѣшалъ ему, и лицо его выражало юношеское любопытство. Такое глубокое вниманіе объяснялось увлекательными диковинками "Тысячи одной ночи", а также и лицейской формой. Онъ сидѣлъ неподвижно, въ задумчивой позѣ, опираясь локтемъ на столъ и подперши голову рукою, при чемъ бѣлые пальцы его сверкали среди черныхъ волосъ. Свѣтъ падалъ отвѣсно на его лицо, а остальная часть туловища была въ тѣни, и въ этой позѣ онъ походилъ на одинъ изъ тѣхъ черныхъ портретовъ, на которыхъ Рафаэль изобразилъ самого себя внимательно наклонившимся впередъ и задумавшимся о будущемъ. Между этимъ столомъ и маркизой высокая, красивая молодая дѣвушка вышивала въ пяльцахъ. Голова ея поперемѣнно то склонялась надъ пяльцами, то удалялась отъ нихъ, при чемъ свѣтъ игралъ на ея черныхъ, артистически приглаженныхъ волосахъ. Елена сама по себѣ была картина. Красота ея отличалась рѣдкой силой и изяществомъ. Ея поднятые и положенные вокругъ головы волосы обрисовывали живыя черты и были такъ густы, что выбивались изъ-подъ гребня и сильно вились на верхней части шеи. Густыя брови правильно очерчивались, на бѣломъ лбу. Легкая, черная тѣнь, какъ признакъ силы, лежала надъ верхней губой, надъ греческимъ носомъ изящнѣйшей формы. Плѣнительная округлость формъ, чудное выраженіе другихъ чертъ, прозрачность нѣжнаго румянца, мягкость губъ, законченность личного овала и особенно ясность ея дѣвственнаго взгляда придавали этой могучей красотѣ ту женскую привлекательность, ту очаровательную скромность, какихъ мы требуемъ отъ этихъ ангеловъ мира и любви. Только въ этой дѣвушкѣ не было ничего хрупкаго, а сердце ея должно бы быть такъ же кротко, душа такъ же сильна, какъ великолѣпно было ея сложеніе и привлекательно лицо. Она молчала такъ же какъ и братъ-лицеистъ, и была повидимому погружена въ задумчивость, въ ту задумчивость, часто роковую у молодыхъ дѣвушекъ, которая ускользаетъ не только отъ наблюдательности отцовъ, но и отъ прозорливости матерей; такъ что нельзя былъ сказать, слѣдовало ли приписать игрѣ свѣта или тайнымъ страданіямъ капризныя тѣни, проходившія по ея лицу подобно легкимъ тучкамъ на чистомъ небѣ.
Оба старшихъ были въ данный моментъ совершенно забыты и отцомъ, и матерью. Однако генералъ окидывалъ нѣсколько разъ вопросительнымъ взглядомъ нѣжную сцену на второмъ планѣ, являвшуюся прекрасной реализаціей надеждъ, заложенныхъ въ дѣтяхъ, шумѣвшихъ на первомъ планѣ этой семейной картины. Представляя человѣческую жизнь въ незамѣтныхъ градаціяхъ, лица эти являлись своего рода живой поэмой. Роскошь убранства залы, разнообразіе позъ, контрасты различныхъ цвѣтовъ одежды и контрасты лицъ, отличавшихся другъ отъ друга и возрастомъ и контурами, которые производило освѣщеніе -- все это разливало на человѣческія страницы этой поэмы тѣ богатства, какихъ мы ищемъ въ скульптурѣ, въ живописи и въ литературѣ. Наконецъ, зима и тишина, ночь и уединеніе придавали величіе этой высокой и наивной поэмѣ, этому чудному произведенію природы. Супружеская жизнь полна такихъ священныхъ часовъ, неизъяснимая прелесть которыхъ зависитъ, можетъ быть, отъ какихъ нибудь воспоминаній о лучшемъ мірѣ. Несомнѣнно, небесные лучи озаряютъ подобнаго рода сцены, предназначенныя человѣку въ вознагражденіе за часть его страданій и для примиренія его съ существованіемъ. Кажется, какъ будто вселенная тутъ предъ нами въ чарующей формѣ развертываетъ свои великія идеи порядка и какъ будто соціальная жизнь защищаетъ свои законы, говоря о будущемъ.
Тѣмъ не менѣе, несмотря на нѣжныя взгляды, бросаемые Еленой на Авеля и на Моину при каждомъ взрывѣ ихъ веселья, несмотря на счастье, отражавшееся на ея лицѣ, когда она мелькомъ смотрѣла на отца, чувство глубокой грусти просвѣчивало во всѣхъ ея движеніяхъ, въ позѣ и особенно въ глазахъ, осѣненныхъ длинными рѣсницами. Ея бѣлыя, сильныя руки, черезъ которыя проходилъ свѣтъ, сообщая прозрачную красноту, эти руки дрожали. Разъ только глаза ея встрѣтились съ глазами маркизы. И обѣ женщины поняли другъ друга, обмѣнявшись взглядомъ -- Елена холоднымъ и почтительнымъ, а мать сумрачнымъ и грознымъ. Елена быстро опустила взоръ на пяльцы, поспѣшно выдернула иглу и долго не подымала головы, которую ей какъ будто бы стало тяжело носить. Была ли мать слишкомъ строга къ дочери, считая эту строгость необходимой? Или она завидовала красотѣ Елены, съ которой могла еще соперничать, но уже при помощи всего обаянія туалета? Или, можетъ быть, дочь угадала, подобно многимъ молодымъ дѣвушкамъ, когда онѣ становятся прозорливы, тайны, которыя эта женщина, повидимому такъ всецѣло преданная своимъ обязанностямъ, считала похороненными въ своемъ сердцѣ такъ же глубоко, какъ въ могилѣ?
Елена достигла того возраста, когда чистота души приводить къ строгости, превосходящей ту мѣрку, которой должны ограничиваться чувства. Въ извѣстныхъ умахъ ошибки принимаютъ размѣръ преступленій; воображеніе дѣйствуетъ въ такихъ случаяхъ на сознаніе; часто молодыя дѣвушки преувеличиваютъ наказаніе вслѣдствіе размѣровъ, придаваемыхъ ими проступкамъ. Еленѣ казалось, что она никого не достойна. Тайна ея внутренней жизни, можетъ быть, случай, сначала непонятный, но развитый ея впечатлительнымъ умомъ, на который вліяли еще религіозныя идеи, съ нѣкоторыхъ поръ какъ будто унизилъ ее въ собственныхъ глазахъ. Эта перемѣна въ ея поведеніи началась съ того дня, когда она прочла въ только что вышедшемъ переводѣ чудную трагедію Шиллера "Вильгельмъ Телль". Побранивъ дочь за то, что она уронила книгу, мать замѣтила, что вредъ на душу Елены произвела та сцена трагедіи, въ которой поэтъ устанавливаетъ что-то вродѣ братства между Вильгельмомъ Теллемъ, проливающимъ кровь одного человѣка для спасенія цѣлаго народа, и Іоанномъ отцеубійцей. Елена сдѣлалась скромна, религіозна и сдержанна и не пожелала больше ѣздить на балы. Никогда не была она такъ ласкова къ отцу, особенно когда маркиза не была свидѣтельницей этихъ ласкъ. Тѣмъ не менѣе, если въ отношеніяхъ Елены къ матери и существовала холодность, она была выражена такъ тонко, что генералъ не могъ этого замѣтить, несмотря на всю его заботу о томъ, чтобы въ семьѣ его царило единодушіе. Ни у кого не было достаточно проницательности, чтобы измѣрить глубину двухъ этихъ женскихъ сердецъ: одного юнаго и великодушнаго, другого чувствительнаго и гордаго; перваго полнаго снисхожденія, другого полнаго такта и любви. И если мать давила дочь своимъ ловкимъ женскимъ деспотизмомъ -- никто этого не видѣлъ, кромѣ самой жертвы. Къ тому же только одно событіе породило всѣ эти неразрѣшимыя загадки. До этой ночи ни одинъ лучъ обвиненія не вырвался изъ этихъ двухъ душъ; но несомнѣнно между ними и Богомъ стояла какая-то зловѣщая тайна.
-- Послушай, Авель, воскликнула маркиза, улучивъ моментъ, когда Моина и братъ ея, усталые и молчаливые, сидѣли неподвижно. Иди, сынокъ, надо ложиться...
И, бросивъ на него повелительный взглядъ, она быстро взяла его на колѣни.
-- Что это значитъ, сказалъ генералъ, уже половина одиннадцатаго, а никто изъ прислуги еще не вернулся. Вотъ мошенники! Густавъ, прибавилъ онъ, обернувшись къ сыну: я далъ тебѣ эту книгу только подъ условіемъ, что въ десять часовъ ты ее закроешь; ты долженъ бы былъ это сдѣлать въ условленный часъ и пойти спать, какъ ты мнѣ обѣщалъ; если хочешь сдѣлаться замѣчательнымъ человѣкомъ, тебѣ надо сдѣлать изъ твоего слова вторую религію и держаться его также строго, какъ чести. Фоксъ, одинъ изъ величайшихъ ораторовъ Англіи, былъ особенно извѣстенъ своимъ прекраснымъ характеромъ. Вѣрность данному слову главнѣйшее изъ его качествъ. Въ дѣтствѣ его отецъ, честный англичанинъ старинныхъ правилъ, далъ ему урокъ достаточно сильный, чтобы оставить на вѣки впечатлѣніе въ умѣ ребенка. Въ твоемъ возрастѣ Фоксъ пріѣзжалъ на каникулы къ отцу, у котораго, какъ и у всѣхъ богатыхъ англичанъ, былъ большой паркъ вокругъ замка. Въ этомъ паркѣ была старая бесѣдка, которая должна была быть разрушена и выстроена вновь на другомъ мѣстѣ, съ котораго открывался великолѣпный видъ. Дѣти очень любятъ видѣть разрушеніе. Маленькій Фоксъ хотѣлъ продлить на нѣсколько дней каникулы, чтобы видѣть паденіе бесѣдки; но отецъ его требовалъ, чтобы онъ вернулся въ школу къ дню начала классовъ; изъ-за этого отецъ поссорился съ сыномъ. Мать, какъ и всѣ мамаши, поддерживала маленькаго Фокса. Тогда отецъ торжественно обѣщалъ сыну, что онъ подождетъ разрушать бесѣдку до будущихъ каникулъ. Фоксъ, возвращается въ училище. Отецъ, думая, что маленькій мальчикъ отвлечется занятіями и забудетъ объ этомъ обстоятельствѣ, велѣлъ разрушить бесѣдку и перенести ее на другое мѣсто. Между тѣмъ, упрямый мальчикъ только и думалъ, что о бесѣдкѣ. Вернувшись къ отцу, онъ прежде всего позаботился пойти въ садъ, чтобы увидѣть старое зданіе; но вернулся грустный и во время завтрака сказалъ отцу: "вы обманули меня". Старый джентльменъ сказалъ со смущеніемъ, полнымъ достоинства: "Это правда, сынъ мой, но я исправлю свою ошибку. Нужно дорожить своимъ словомъ больше, чѣмъ состояніемъ, потому что вѣрность своему слову составляетъ богатство, а всѣ богатства въ мірѣ не изгладятъ пятна на совѣсти отъ несдержаннаго слова". Отецъ велѣлъ вновь выстроить бесѣдку на старомъ мѣстѣ и затѣмъ разрушить ее на глазахъ сына. Да послужить это тебѣ урокомъ, Густавъ.
Густавъ, внимательно слушавшій отца, тотчасъ же закрылъ книгу. Наступило минутное молчаніе. Генералъ взялъ на руки Моину, боровшуюся со сномъ, и положилъ ее къ себѣ на колѣни. Качающаяся голова дѣвочки скатилась на грудь отца, и она скоро совсѣмъ заснула, окутанная золотыми кольцами своихъ вьющихся волосъ. Въ эту минуту, на улицѣ послышались быстрые шаги и затѣмъ три сильныхъ удара въ дверь потрясли весь домъ. Эти продолжительные удары были такъ же выразительны, какъ выразителенъ крикъ человѣка въ смертельной опасности. Дворовая собака яростно залаяла. Елена, Густавъ, генералъ и жена его задрожали отъ испуга, но Авель и Моина не проснулись.
-- Кто-то спѣшить, воскликнулъ генералъ, кладя дочь въ кресло.
И онъ быстро вышелъ изъ комнаты, не слушая просьбы жены: