-- А что я долженъ сказать имъ отъ тебя? спросилъ онъ, изумленный повидимому колебаніемъ Елены передъ словомъ мать.
-- О, можете ли вы сомнѣваться въ моемъ сердцѣ? Я молюсь ежедневно о ихъ счастіи.
-- Елена, сказалъ старикъ, внимательно смотря на нее,-- можетъ быть я не увижу тебя больше. Неужели же я никогда не узнаю причины твоего бѣгства?
-- Эта тайна мнѣ не принадлежитъ, сказала она серьезно.-- Да еслибъ я и имѣла право сообщить ее вамъ, вѣроятно, я бы этого не сдѣлала. Въ теченіе десяти лѣтъ я терпѣла неизъяснимыя муки.
Она не продолжала и протянула отцу подарки, предназначенные для семьи. Генералъ, пріученный войною къ довольно широкимъ взглядамъ на добычу, принялъ подарки дочери, утѣшая себя мыслью, что подъ вліяніемъ такой чистой, возвышенной души, какъ душа Елены, парижскій капитанъ оставался честнымъ человѣкомъ, воюя съ Испаніей. Его страсть къ храбрости побѣдила его. Полагая, что если бы онъ сталъ щепетильничать, то показался бы смѣшнымъ, онъ сильно потрясъ руку корсара и горячо поцѣловалъ свою Елену, свою единственную дочь, и смочилъ слезами это гордое, мужественное лицо, столько разъ ему улыбавшееся. Тронутый морякъ поднесъ ему дѣтей для благословенія. Затѣмъ, всѣ простились въ послѣдній разъ долгимъ, не лишеннымъ нѣжности взглядомъ.
-- Будьте счастливы! воскликнулъ дѣдъ, бросаясь на палубу.
На морѣ генерала ожидало удивительное зрѣлище. "Сенъ-Фердинандь", преданный пламени, горѣлъ, какъ огромный снопъ соломы. Матросы, занимавшіеся потопленіемъ испанскаго брига, замѣтили на немъ грузъ рома, и такъ какъ этого напитка на "Отелло" было въ изобиліи -- они вздумали позабавиться и зажгли огромную пуншевую чашу въ морѣ. Спускаясь съ корабля въ шлюпку "Сенъ-Фердинанда", генералъ невольно смотрѣлъ то на пожаръ, то на дочь, стоявшую, опираясь на корсара, на заднемъ концѣ своего судна. Въ присутствіи столькихъ воспоминаній и при видѣ легкаго бѣлаго платья Елены, развѣвавшагося подобно парусу, и этого чуднаго величественнаго лица, достаточно внушительнаго, чтобы повелѣвать всѣмъ и даже Океаномъ, онъ съ беззаботностью военнаго забывалъ, что плыветъ надъ могилою храбраго Гомеза. Надъ нимъ, подобно черной тучѣ, вставалъ столбъ дыма, и солнечные лучи, пронизывая его въ разныхъ направленіяхъ, производили поэтическое освѣщеніе. Это было второе небо,-- темный балдахинъ, подъ которымъ словно горѣли люстры и надъ которымъ разстилался неизмѣнный лазуревый небосклонъ, казавшійся въ тысячу разъ прекраснѣе отъ этой кратковременной противоположности. Причудливые оттѣнки этого дыма, то желтые, то золотистые, то красные, то черные покрывали искрившійся, трещавшій и шипѣвшій корабль. Пламя со свистомъ разливалось по веревкамъ и по различнымъ частямъ постройки, подобно тому, какъ народное волненіе разливается по улицамъ города. Ромъ производилъ синій огонь, который прыгалъ и извивался, какъ будто морской духъ мѣшалъ эту бурную жидкость совершенно такъ же, какъ рука студента заставляетъ двигаться веселый огонь пунша во время оргіи. Но солнце, болѣе могущественное и какъ бы негодующее на этотъ дерзкій огонь, едва отражало цвѣтъ пожара въ своихъ лучахъ. Что-то вродѣ сѣтки или шарфа носилось вокругъ потока его лучей. Чтобы уйти, "Отелло" спѣшилъ воспользоваться тѣмъ небольшимъ вѣтромъ, какое онъ могъ схватить, дувшимъ въ этомъ новомъ направленіи, и наклонялся то на одинъ бокъ, то на другой, подобно бумажному змѣю, качающемуся въ воздухѣ. Хорошенькій бригъ шелъ къ югу; онъ то скрывался изъ глазъ генерала, исчезая за прямымъ столбомъ, тѣнь отъ котораго фантастично падала на воду, то показывался, граціозно поднимаясь и убѣгая. Каждый разъ, какъ только Елена могла видѣть отца, она махала ему платкомъ. Скоро "Сенъ-Фердинандъ" пошелъ ко дну, и на поверхности остались пузыри, но и тѣ скоро исчезли. Отъ всей этой сцены осталось только облачко, колеблемое вѣтеркомъ. "Отелло" былъ далеко; шлюпка приближалась къ землѣ; облачко встало между ею и бригомъ. Генералъ увидѣлъ въ послѣдній разъ свою дочь сквозь трещины этого волнующагося дыма. Пророческое видѣніе! Бѣлый платокъ и бѣлое платье однѣ выдѣлялись на этомъ черномъ фонѣ. Между зеленой водой и голубымъ небомъ брига не было даже видно. Елена была едва замѣтной точкой, граціозной тонкой черточкой, ангеломъ въ небѣ, идеей, воспоминаніемъ.
Поправивъ свое состояніе, маркизъ умеръ отъ усталости и истощенія. Черезъ нѣсколько мѣсяцевъ послѣ его смерти, маркиза принуждена была везти Моину въ Пиренеи. Капризное дитя захотѣло полюбоваться красотами этихъ горъ. Она вернулась въ О-де-Баннъ и вотъ какая ужасная сцена разыгралась при ея возвращеніи.
-- Боже мой! говорила Моина,-- мы очень дурно сдѣлали, мама, что не остались еще на нѣсколько дней въ городѣ! Тамъ намъ было лучше, чѣмъ здѣсь. Неужели ты не слышала безконечныхъ стоновъ этого противнаго ребенка и болтовни этой несчастной женщины. Должно быть, она говоритъ на какомъ нибудь провинціальномъ нарѣчіи, потому что я не поняла ни слова изъ того, что она говорила. Что за людей помѣстили по сосѣдству съ нами? Я въ жизнь свою не проводила такой ужасной ночи.
-- Я ничего не слыхала, отвѣчала маркиза.-- Но я поговорю съ хозяйкой, моя милочка, и попрошу ее отдать мнѣ и эту комнату. Такимъ образомъ, мы будемъ однѣ во всемъ этомъ помѣщеніи и не услышимъ больше шума. Какъ ты себя чувствуешь сегодня утромъ? Ты устала?