Эта преждевременно состарѣвшаяся женщина представила бы любопытную картину для какого нибудь художника, проходящаго по бульвару. При видѣ ея, сидящей въ полдень въ тѣни акацій, всякій съумѣлъ бы прочесть одну изъ тысячи вещей, написанныхъ на этомъ лицѣ, блѣдномъ и холодномъ, не смотря на теплоту окружавшихъ ее солнечныхъ лучей. Въ ея выразительномъ лицѣ читалось что-то болѣе серьезное, чѣмъ жизнь на закатѣ, и что-то болѣе глубокое, чѣмъ душа, отягощенная опытомъ. Это былъ одинъ изъ тѣхъ типовъ, которые среди тысячи физіономій, которыхъ вы не замѣчаете, потому что они не характеристичны, останавливаютъ ваше вниманіе и заставляютъ задуматься совершенно такъ же, какъ въ музеѣ среди тысячи картинъ на васъ производитъ сильное впечатлѣніе или чудная голова, въ которой Мурильо изобразилъ материнскую скорбь, или лицо Беатриче Ченчи, въ которомъ Гизъ съумѣлъ изобразитъ самую трогательную невинность въ глубинѣ самаго ужаснаго преступленія, или сумрачное лицо Филиппа II, на которомъ Веласкезъ запечатлѣлъ на вѣки тотъ величественный ужасъ, который должна внушать королевская власть. Нѣкоторыя человѣческія фигуры являются деспотическими образами, которые говорятъ вамъ, спрашиваютъ васъ и отвѣчаютъ вашимъ тайнымъ мыслямъ, представляють собою даже цѣлыя поэмы. Застывшее лицо мадамъ д'Эглемонъ представляло одну изъ этихъ ужасныхъ поэмъ, одно изъ лицъ, разсѣянныхъ тысячами въ безсмертной комедіи Данте Алигьери.
Во время расцвѣта женской жизни характеру кросоты женщины оообенную прелесть придаетъ скрытность, къ которой ее вынуждаютъ и ея природная слабость, и наши соціальные законы. Подъ чуднымъ цвѣтомъ ея свѣжаго лица, подъ огнемъ ея глазъ, подъ изящнымъ очертаніемъ ея тонкихъ чертъ и множествомъ сложныхъ линій, согнутыхъ или прямыхъ, но чистыхъ и совершенно установившихся, всѣ эти чувства могутъ быть скрыты: краснота ничего не говорить, усиливая только и безъ того яркія краски; весь внутренній огонь такъ хорошо примѣшивается къ огню ея блещущихъ жизнью глазъ, что мимолетный жаръ страданій придаетъ ей только лишнюю прелесть. Поэтому-то нѣтъ ничего непроницаемѣе молодого лица. Лицо молодой женщины спокойно, гладко, свѣжо, какъ озеро. Физіономія женщинъ начинаетъ опредѣляться только въ тридцать лѣтъ. До этого возраста художникъ находить въ ихъ лицахъ только бѣлизну и румянецъ, улыбки и выраженія, повторяющія одну и ту же мысль, мысль о молодости и любви, мысль однообразную и не глубокую; но въ старости женщина уже пережила все; страсти отпечатались на ея лицѣ; она была возлюбленной, женой, матерью; самыя сильныя выраженія радости и горя въ концѣ концовъ сморщили, исказили ея черты, запечатлѣлись въ тысячѣ морщинъ, изъ которыхъ каждая говоритъ, и голова женщины дѣлается тогда или ужасной, или прекрасно меланхоличной, или великолѣпно спокойной, если дозволено будетъ продолжать это странное сравненіе -- высохшее озеро обнажаешь тогда слѣды всѣхъ образовавшихъ его потоковъ: голова старухи не принадлежитъ болѣе ни легкомысленному свѣту, который боится увидѣть въ ней разрушеніе всѣхъ понятій объ изяществѣ, къ которымъ онъ привыкъ, ни обыкновеннымъ художникамъ, которые ничего въ немъ не увидятъ; но она принадлежитъ истиннымъ поэтамъ, тѣмъ, въ комъ живо чувство прекраснаго, независимо отъ всѣхъ условій, на которыхъ покоится столько предразсудковъ въ сферѣ искусства и красоты.
Хотя у мадамъ д'Эглемонъ была на головѣ модная шляпка, легко было замѣтить, что ея когда-то черные волосы побѣлѣли отъ жестокихъ испытаній. Но ея манера закладывать волосы доказывала хорошій вкусъ и изящныя привычки свѣтской женщины, ея прическа отлично обрисовывала ея поблекшій морщинистый лобъ, въ очертаніяхъ котораго можно было еще найти слѣды его прежняго изящества, вообще, очертанія ея лица и правильность линій давали представленіе, хотя и слабое, о красотѣ, которой она должно быть обладала; но эти указанія говорили еще сильнѣе о страданіяхъ, которыя должны были быть достаточно сильны, чтобы измѣнить это лицо, высушить виски, вдавить щеки, омертвить вѣки и лишить ихъ рѣсницъ, придающихъ столько красоты взгляду. Все было спокойно въ этой женщинѣ: ея походка и движенія носили характеръ той серьезной, сдержанной медлительности, которая внушаетъ почтеніе. Ея скрытность, перешедшая въ робость, явилась, повидимому, результатомъ привычки въ послѣдніе годы стушевываться передъ дочерью; говорила она рѣдко и тихо, какъ всѣ люди, принужденные думать, сосредоточиваться и жить въ самихъ себѣ. Ея видъ и манера держать себя внушали какое-то неопредѣленное чувство, которое не было ни боязнью, ни сочувствіемъ, но изъ котораго таинственно проистекали всѣ мысли, пробуждающія эти разнообразныя чувства. Наконецъ, характеръ ея морщинъ, блѣдность ея болѣзненнаго взгляда -- все краснорѣчиво говорило о слезахъ, которыя пожираются сердцемъ, но никогда не падаютъ на землю. Несчастные, привыкшіе смотрѣть на небо, чтобы взывать къ нему о мукахъ своей жизни -- легко признали бы въ глазахъ этой матери привычку къ ежедневной и ежеминутной молитвѣ и легкіе слѣды тѣхъ тайныхъ ранъ, которыя въ концѣ концовъ уничтожаютъ весь цвѣтъ души вплоть до материнской любви. У художниковъ есть краски для этихъ портретовъ, но мысли и слова безсильны передать ихъ вполнѣ: въ оттѣнкахъ лица, въ выраженіи встрѣчаются необъяснимыя явленія, которыя душа схватываетъ взглядомъ, но поэтому для того, чтобы дать о нихъ понятіе, остается только разсказать событія, произведшія такія ужасныя измѣненія въ лицѣ. Лицо это выражало холодную, застывшую бурю, тайную борьбу между героизмомъ материнской скорби и слабостью нашихъ чувствъ, которыя имѣютъ свой предѣлъ, какъ и мысли. Вѣчно скрываемыя страданія развили въ этой женщинѣ какую-то болѣзнь. Безъ сомнѣнія, какія нибудь слишкомъ сильныя волненія повредили физически это материнское сердце, и его безъ ея вѣдома, медленно подтачивала какая-то болѣзнь можетъ бигь аневризмъ. Истинныя страданія, повидимому, спокойно лежатъ въ томъ руслѣ, которое они себѣ прорыли, они какъ будто спятъ въ немъ, а между тѣмъ они продолжаютъ разъѣдать душу, подобно ржѣ, разъѣдающей металлъ! Въ эту минуту двѣ слезы текли по щекамъ маркизы. Она встала, какъ будто ее сильно задѣла какая-то особенно острая мысль. Конечно, она думала о будущемъ Моины и, предвидя всѣ страданія, ожидавшія ея дочь -- страданія ея собственной жизни заговорили снова въ ея сердцѣ.
Положеніе этой матери станетъ понятнымъ, если мы объяснимъ положеніе ея дочери.
Графъ де-Сенъ-Еренъ уѣхалъ шесть мѣсяцевъ тому назадъ для исполненія какой-то политической миссіи. Во время его отсутствія, Моина, въ которой соединялось тщеславіе кокетки съ капризными прихотями балованнаго ребенка, по легкомыслію ли, или изъ кокетства и изъ желанія испытать его силу, забавлялась игрою со страстью ловкаго, но безсердечнаго человѣка, увѣрявшаго, что онъ влюбленъ безумно. Мадамъ д'Эглемонъ, которую долгій опытъ жизни научилъ понимать жизнь, судить людей и опасаться свѣта, замѣчала успѣхъ этой интриги и предчувствовала погибель дочери, видя ее попавшей въ руки человѣка, для котораго не было ничего святого. Не ужасно ли ей было видѣть развратника въ человѣкѣ, котораго Моина слушала съ удовольствіемъ? Такимъ образомъ, ея дорогое дитя было на краю пропасти. Она была въ этомъ совершенно увѣрена и не могла остановить ее, потому что дрожала передъ графиней. Она знала впередъ, что Моина не послушается ни одного изъ ея мудрыхъ предостереженій; она не имѣла никакой власти надъ этой душой, желѣзной для нея и мягкой для другихъ. Ея нѣжность заставила бы ее отнестись съ участіемъ къ несчастной страсти, которая оправдывалась бы благородными качествами обольстителя; но дочь ея слѣдовала побужденіямъ кокетства, и маркиза презирала графа Альфреда де-Ванденеса, зная его за человѣка, который смотрѣлъ на свою борьбу съ Моиной, какъ на партію въ шахматы. Но хотя Альфредъ де-Ванденессъ и внушалъ ужасъ этой несчастной матери -- она принуждена была хранить въ глубочайшихъ тайникахъ своего сердца главную причину своего отвращенія. Она была въ интимной связи съ маркизомъ де-Ванденесомъ, отцомъ Альфреда, а эта дружба, почтенная въ глазахъ свѣта, давала молодому человѣку право приходить запросто къ мадамъ де-Сенъ-Еренъ, въ которую онъ представлялся влюбленнымъ съ дѣтства. Къ тому же, мадамъ д'Эглемонъ напрасно рѣшилась бы произнести ужасное слово, которое встало бы между ея дочерью и Альфредомъ де-Ванденесомъ и раздѣлило бы ихъ; она была увѣрена въ неуспѣхѣ, не смотря на силу этого слова, которое обезчестило бы ее въ глазахъ дочери. Альфредъ былъ слишкомъ испорченъ, Моина слишкомъ умна для того, что повѣрить этому сообщенію и сочла бы его за простую материнскую хитрость. Мадамъ д'Эглемонъ своими собственными руками выстроила себѣ темницу и замуравила себя въ ней, чтобы тамъ умереть, видя погибель прекрасной жизни Моины, этой жизни, сдѣлавшейся ея славой, ея счастьемъ и утѣшеніемъ, этого существованія, которое было ей въ тысячу разъ дороже своего собственнаго. Ужасныя, невѣроятныя страданія, которымъ нѣтъ имени!
Она нетерпѣливо ждала пробужденія дочери и вмѣстѣ съ тѣмъ боялась его, подобно тому какъ несчастный, осужденный на смерть, и хочетъ скорѣй покончить съ жизнью и вмѣстѣ съ тѣмъ испытываетъ холодъ при мысли о палачѣ. Маркиза рѣшилась сдѣлать послѣднюю попытку; но она, можетъ быть, меньше боялась неудачи въ своей попыткѣ, нежели получать еще одно изъ оскорбленій, которыя были такъ тяжелы ея сердцу, что лишали ее всякаго мужества. Ея материнская любовь привела ее вотъ къ чему: любить дочь, бояться ея, ожидать отъ нея удара кинжаломъ и идти навстрѣчу этому удару. Въ любящихъ сердцахъ материнская любовь такъ глубока, что, прежде чѣмъ дойти до равнодушія, мать должна или опереться на какую нибудь великую силу, на религію или на любовь. Съ того самаго момента, какъ маркиза встала съ постели, жестокая память рисовала ей факты, повидимому, незначительные, но на самомъ дѣлѣ огромные въ моральной жизни. Дѣйствительно, иногда жестъ заключаетъ въ себѣ цѣлую драму, тонъ сказаннаго слова ломаетъ цѣлую жизнь, равнодушіе взглядовъ убиваетъ самую счастливую страсть. Къ несчастью, маркиза д'Эглемонъ видѣла слишкомъ много такихъ жестовъ, слышала слишкомъ много такихъ словъ, получила слишкомъ много такихъ взглядовъ, страшныхъ для души, чтобы ея воспоминанія могли оставить ей надежду. Все доказывало ей, что Альфредъ погубилъ ее въ сердцѣ дочери, и она, мать, еще жила въ немъ только по долгу. Тысяча вещей, даже разные пустяки свидѣтельствовали объ отвратительномъ поведеніи графини по отношенію къ ней, о неблагодарности, которую маркиза считала, можетъ быть, за наказаніе. Она искала извиненій для дочери въ волѣ Провидѣнія, чтобы быть въ состояніи еще обожать поражающую ее руку. Въ это утро она вспомнила все, и все опять такъ сильно взволновало ея сердце, что чаша ея горестей должна была переполниться отъ прибавленія самаго ничтожнаго огорченія. Холодный взглядъ могъ убить маркизу. Трудно изобразить эти обыденные факты, но нѣсколькихъ изъ нихъ будетъ достаточно, чтобы дать понятіе объ остальныхъ. Такъ, маркиза, сдѣлавшаяся немного глухой, просила дочь повторить фразу, которую она не разслышала; графиня повиновалась, но съ такимъ недовольнымъ видомъ, что мадамъ д'Эглемонъ не рѣшилась больше повторять своей скромной просьбы. Съ этого дня, когда Моина что нибудь разсказывала или говорила, маркиза старалась подходить къ ней, но часто графинѣ надоѣдала эта слабость матери, и она легкомысленно упрекала ее въ ней. Этотъ примѣръ, взятый одинъ изъ тысячи, могъ только поранить материнское сердце. Всѣ эти вещи ускользнули бы, можетъ быть, отъ наблюдателя, потому что это были мелочи, незаметныя для другихъ глазъ, кромѣ глазъ женщины. Такъ, когда однажды мадамъ д'Эглемонъ сказала дочери, что у нея была княгиня де-Кадиньянъ -- Моина воскликнула:
-- Какъ! Она пріѣзжала къ вамъ!
Видъ, съ которымъ были сказаны эти слова, тонъ ихъ -- выражали столько удивленія, такое изящное презрѣніе, что вѣчно юныя и нѣжныя сердца нашли бы благодѣяніемъ обычай нѣкоторыхъ дикарей убивать своихъ стариковъ, когда они не въ состояніи больше держаться за сучья дерева, которое сильно трясутъ. Мадамъ д'Эглемонъ встала, улыбнулась и пошла поплакать втихомолку. Хорошо воспитанные люди и особенно женщины проявляютъ очень незамѣтно свои чувства; но вибраціи ихъ сердецъ угадываются тѣми, кто въ своей жизни можетъ найти положенія, аналогичныя съ положеніемъ несчастной матери. Удрученная своими воспоминаніями мадамъ д'Эглемонъ отыскала одинъ фактъ, микроскопическій, но до того острый, до того жестокій, что она какъ нельзя лучше увидала въ немъ въ данный моментъ отвратительное презрѣніе, скрытое подъ улыбками. Но слезы ея высохли, когда она услыхала, что ставни въ комнатѣ дочери открываются. Она пошла къ окнамъ по дорожкѣ вдоль рѣшетки, передъ которой она только что сидѣла. Она замѣтила, что садовникъ особенно тщательно подчищалъ эту дорожку, почти запущенную съ нѣкотораго времени. Кагда мадамъ д'Эглемонъ подошла къ окнамъ дочери -- ставни быстро закрылись.
-- Моина, сказала она.
Отвѣта не было.