Въ первыхъ числахъ іюня 1842 года, дама лѣтъ пятидесяти, но казавшаяся на видъ еще старше, нежели была на самомъ дѣлѣ, гуляла въ полдень на солнцѣ по аллеѣ сада, примыкавшаго къ большому отелю въ улицѣ Плюме, въ Парижѣ. Сдѣлавъ два или три тура по слегка извилистой дорожкѣ, на которой она оставалась, чтобы не терять изъ виду оконъ комнаты, привлекавшей, повидимому, все ея вниманіе, она сѣла на садовое кресло, сдѣланное изъ молодыхъ древесныхъ вѣтвей, покрытыхъ корой. Съ своего мѣста дама могла видѣть черезъ рѣшетку ограды и внутренніе бульвары, среди которыхъ стоить чудный соборъ Инвалидовъ, поднимающее свою позлащенную главу среди тысячъ макушекъ деревьевъ,-- и менѣе грандіозный видъ своего собственнаго сада, оканчивавшагося сѣрымъ фасадомъ одного изъ самыхъ красивыхъ отелей Сент-Жерменскаго предмѣстья. Тутъ все еще безмолвствовало: и сосѣдніе сады, и бульвары, и соборъ Инвалидовъ; потому что въ этомъ благородномъ кварталѣ день начинается только въ полдень, и въ это время всѣ, и господа и лакеи еще спятъ или только что просыпаются.
Старая дама, вставшая такъ рано, была маркиза д'Эглемонъ, мать мадамъ де-Сенъ-Еренъ, которой принадлежалъ этотъ чудный отель. Маркиза отказалась отъ него для дочери, которой она отдала все свое состояніе, оставивъ себѣ только вдовью пенсію. Графиня Моина де Сенъ-Еренъ была послѣднимъ ребенкомъ мадамъ д'Эглемонъ. Чтобы выдать ее замужъ за наслѣдника одного изъ знаменитѣйшихъ домовъ Франціи, маркиза всѣмъ пожертвовала. И ничего не могло быть естественнѣе: она потеряла одного за другимъ двухъ сыновей: старшій, Густавъ -- маркизъ д'Эглемонъ, умеръ отъ холеры. Авель палъ въ дѣлѣ при Константинѣ. Густавъ оставилъ вдову и дѣтей. Но довольно умѣренная любовь мадамъ д'Эглемонъ къ своимъ сыновьямъ сдѣлалась еще умѣреннѣе,-- перейдя на внуковъ. Она была вѣжлива съ молодою мадамъ д'Эглемонъ, выказывая ей то поверхностное чувство, какое хорошій тонъ и приличія предписываютъ намъ въ отношеніи нашего ближняго. Устроивъ состояніе своихъ покойныхъ сыновей, она сохранила для Моины свои сбереженія и свои собственныя средства. Красивая, очаровательная Моина была съ самаго дѣтства предметомъ исключительной любви мадамъ д'Эглемонъ, любви врожденной или невольной у матерей, которая кажется необъяснимой или, наоборотъ, слишкомъ хорошо объяснимой для внимательнаго наблюдателя. Хорошенькое лицо Моины, звукъ ея голоса, манеры, походка, движенія -- все въ ней пробуждало въ маркизѣ самыя глубокія чувства, какія только могутъ оставлять, волновать и очаровывать сердце матери. Въ сердцѣ этой молодой женщины была основа ея настоящей жизни, будущей и прошедшей; она вложила въ него всѣ свои сокровища. Моина, по счастью, пережила четырехъ старшихъ дѣтей. Дѣйствительно, какъ говорили въ свѣтѣ, мадамъ д'Эглемонъ потеряла самымъ несчастнымъ образомъ красавицу дочь, участь которой была почти неизвѣстна, и маленькаго мальчика пяти лѣтъ, сдѣлавшагося жертвою ужасной катастрофы. Маркиза видѣла предзнаменованіе неба въ томъ обстоятельствѣ, что судьба пощадила ея любимую дочь и хранила лишь слабое воспоминаніе о своихъ дѣтяхъ, уже павшихъ жертвами каприза смерти; они оставались въ ея душѣ, подобно могиламъ на полѣ сраженія, но уже почти заросшимъ полевыми цвѣтами. Свѣтъ могъ бы потребовать у маркизы строгаго отчета какъ въ ея равнодушіи, такъ и въ этой исключительной любви, но парижскій свѣтъ захваченъ-такимъ потокомъ событій, модъ, новыхъ идей, что вся жизнь мадамъ д'Эглемонъ должна была быть въ немъ до извѣстной степени забыта. Никто не вмѣнялъ ей въ преступленіе ея холодности и никого не интересовавшаго забвенія, тогда какъ, наоборотъ, нѣжность ея къ Моинѣ интересовала очень многихъ и сохраняла всю святость какого-то предразсудка. Къ тому же, маркиза рѣдко появлялась въ свѣтѣ, и большинству знавшихъ ее семей она казалась доброй, кроткой, благочестивой и снисходительной. Да и нужно вѣдь очень живо интересоваться, чтобы проникать за предѣлы внѣшности, которыми удовлетворяется общество. И чего не прощаютъ старикамъ, когда они стушевываются, какъ тѣни, и хотятъ быть только воспоминаніемъ? Наконецъ, мадамъ д'Эглемонъ была примѣромъ, который дѣти приводили съ удовольствіемъ отцамъ, зятья -- тещамъ. Она преждевременно отдала свое состояніе Моинѣ, довольная счастьемъ молодой графини, и жила только ею и для нея. Были благоразумные старики, которые порицали этотъ поступокъ, говоря: "Мадамъ д'Эглемонъ, можетъ быть, когда нибудь раскается, что лишила себя состоянія въ пользу дочери, потому что если она и знаетъ сердце мадамъ де-Сенъ-Еренъ, можетъ ли она быть также увѣрена въ честности зятя?" Но противъ этихъ пророчествъ поднимался всеобщій ропотъ и со всѣхъ сторонъ сыпались похвалы Моинѣ.
-- Надо отдать справедливость мадамъ де-Сенъ-Еренъ, говорила одна молодая женщина:-- мать не нашла никакой перемѣны вокругъ себя. У мадамъ д'Эглемонъ прекрасное помѣщеніе, въ ея распоряженіи карета и она можетъ ѣздить всюду попрежнему...
-- Исключая Итальянской оперы, тихо отвѣчалъ старый паразитъ, одинъ изъ тѣхъ людей, которые считаютъ себя въ правѣ осыпать друзей своихъ эпиграммами, желая доказать свою независимость.-- Старуха только и любитъ мушку, кромѣ вещей, касающихся ея балованнаго дитяти. Она въ свое время была такой хорошей музыкантшей! Но такъ какъ ложа графини набита всегда молодыми бабочками и такъ какъ мать стѣснила бы эту юную особу, о которой говорятъ уже, какъ о большой кокеткѣ, она никогда не ѣздитъ въ оперу.
-- Мадамъ де-Сенъ-Еренъ, говорила одна молодая дѣвушка -- устраиваетъ для своей матери прелестные вечера, салонъ, въ которомъ собирается весь Парижъ.
-- Салонъ, въ которомъ никто не замѣчаетъ маркизы, отвѣчалъ паразитъ.
-- Фактъ тотъ, что мадамъ д'Эглемонъ никогда не бываетъ одна, говорилъ молодой фатъ, державшій сторону дамъ.
-- Утромъ, отвѣчалъ потихоньку старый наблюдатель,-- утромъ Моиночка спитъ. Въ четыре часа Моиночка въ лѣсу. Вечеромъ Моиночка ѣдетъ на балъ или въ буффъ... Но правда, что мадамъ д'Эглемонъ можетъ видѣть свою дочь въ то время, какъ она одѣвается или во время обѣда, если случится, что Моиночка обѣдаетъ съ дорогой мамочкой. Еще недѣлю тому назадъ, сударь мой, говорилъ паразитъ, беря за руку робкаго слушателя, недавно появившагося въ томъ домѣ, гдѣ онъ былъ,-- я видѣлъ эту бѣдную мать грустной и одиноко сидящей у камина. Что съ вами? спросилъ я ее. Маркиза посмотрѣла на меня съ улыбкой, но она несомнѣнно плакала. "Я думала, сказала она, что это очень странно, что я одинока послѣ того, какъ у меня было пять человѣкъ дѣтей; но такова наша участь! И потомъ я счастлива, когда знаю, что Моина веселится". Она могла довѣриться мнѣ, знавшему раньше ея покойнаго мужа. Это былъ ограниченный человѣкъ, и онъ былъ очень счастливъ, что она ему принадлежала; конечно, онъ ей обязанъ и своимъ пэрствомъ, и своимъ положеніемъ при дворѣ Карла X.
Но въ свѣтскіе разговоры вкрадывается столько заблужденій, и въ свѣтѣ съ такою легкостью причиняются и глубочайшія страданія, что историкъ нравовъ обязанъ благоразумно взвѣшивать увѣренія легкомысленныхъ людей. Да и можетъ быть никогда не слѣдуетъ разбирать, кто виноватъ и кто правъ: мать или ребенокъ. Между этими двумя сердцами возможенъ только одинъ судья, и судья этотъ Богъ! Богъ вноситъ часто месть свою въ нѣдра семействъ, пользуясь дѣтьми противъ матерей, отцами противъ сыновей, народами противъ королей и князьями противъ націй, всѣмъ противъ всего, замѣняя въ нравственнымъ мірѣ одни чувства другими, дѣйствуя ввиду непреложнаго порядка, ввиду одному Ему извѣстной цѣли. Несомнѣнно, что каждая вещь развивается въ своихъ нѣдрахъ или, еще лучше, оно въ нихъ возвращается.
Подобныя благочестивыя мысли, столь свойственныя старческому сердцу, безсвязно носились въ душѣ мадамъ д'Эглемонъ. Онѣ то прояснялись, то затемнялись, то развертывались совершенно подобно цвѣтамъ, мечущимся на поверхности воды во время бури. Она сѣла усталая, ослабѣвшая отъ долгихъ размышленій, среди которыхъ вся жизнь развертывается передъ глазами тѣхъ, кто предчувствуетъ смерть.