-- Я слушаю, сказала графиня, складывая руки и изображая изъ себя дерзкую покорность. Но позвольте мнѣ, мама, сказала она съ невѣроятнымъ хладнокровіемъ,-- позвонить Полину, чтобы выслать ее...
Она позвонила.
-- Полина не можетъ услышать, милая моя.
-- Мама, сказала графиня серьезнымъ тономъ, который долженъ былъ показаться матери страннымъ,-- я должна...
Она остановилась. Вошла горничная.
-- Полина, сходите сами къ Подранъ и узнайте, почему мнѣ не присылаютъ шляпу...
Она сѣла и внимательно посмотрѣла на мать. Маркиза, у которой сердце было переполнено, глаза сухи и которая испытывала одно изъ тѣхъ чувствъ, боль которыхъ можетъ быть понятна только матерямъ, начала говорить, чтобы предупредить Моину объ опасности, которой она подвергалась. Но потому ли, что графиня почувствовала себя оскорбленной подозрѣніями матери относительно сына маркиза де-Ванденесса, или просто подъ вліяніемъ одной изъ тѣхъ непонятныхъ глупостей, тайна которыхъ заключается въ неопытности молодости, только она сказала съ дѣланнымъ смѣхомъ, воспользовавшись минутной остановкой матери:
-- Мама, я думала, что ты ревнуешь только отца...
При этихъ словахъ мадамъ д'Эглемонъ закрыла глаза, опустила голову и незамѣтно вздохнула. Она посмотрѣла вверхъ, какъ бы подчиняясь непреодолимому чувству, заставляющему насъ призывать Бога въ великихъ кризисахъ жизни, и посмотрѣла на дочь взглядомъ, полнымъ величія и глубокой скорби.
-- Дочь моя, сказала она сильно измѣнившимся голосомъ,-- ты безжалостнѣе къ матери, чѣмъ былъ оскорбленный ею человѣкъ, чѣмъ, можетъ быть, будетъ Богъ.