(Разсказъ.)

I.

Крѣпость N въ настоящее время одна изъ самыхъ большихъ русскихъ крѣпостей на Кавказѣ, довольно-многолодна и оживлена дружнымъ и веселымъ обществомъ. Выраженіе: "большая крѣпость" не должно понимать здѣсь въ смыслѣ тактическомъ: на Кавказа собственно крѣпостью называется цитадель; а къ понятію о крѣпости вообще присоединяются и форштаты и слободки женатыхъ нижнихъ чиновъ, поселянъ, торговцевъ и промышленниковъ.

Въ 185* году крѣпость N была нашимъ крайнимъ пунктомъ на передовой линіи. Непосредственно за рѣкой, надъ которой расположена она, начинался непріятельскій край, куда русскіе разъ въ недѣлю, съ сильнымъ прикрытіемъ, ходили за дровами, да и то не дальше, какъ верстъ за семь. Часто случилось, что горцы подползали къ валу, которымъ окружено поселеніе, и убивали неосторожныхъ, выходившихъ за надъ безъ оружія. И такъ, въ то время, къ которому относится нашъ разсказъ, жизнь въ крѣпости N представляла мало привлекательнаго. Кромѣ двухъ батальйоновъ егерскаго шика, штабквартира котораго помѣщалась также въ N, все населеніе ея состояло изъ нѣсколькихъ десятковъ семействъ служащихъ и отставныхъ солдатъ, да трехъ, четырехъ офицерскихъ семействъ. Да и жить-то было негдѣ: кромѣ казенныхъ зданій, занимаемыхъ командующимъ войсками и полковымъ командиромъ, не было ни одного сколько-нибудь сноснаго помѣщеніи, исключая домъ майорши Лозановой. Но майорша Ливанова постояльцевъ не пускала и вела строгую, уединенную жизнь, вслѣдствіе чего представляла своей особой нѣкій феноменъ, надъ разъясненіемъ котораго трудилось не мало праздныхъ годовъ. Мы не хотимъ сказать, что-бы на Кавказѣ всякая особа нѣжнаго пола, любящая уединеніе, возбуждала толки;-- напротивъ того: насъ нисколько не удивляютъ даже "любительницы уединенія вдвоемъ", числительность которыхъ достигаетъ здѣсь весьма почтенной цифры; но въ настоящемъ случаѣ было надъ чѣмъ призадуматься. Дѣло въ томъ, что Вѣра Павловна Ливанова была двадцати-двухлѣтняя вдова и притомъ -- прехорошенькая. Чего-бы казалось прятаться ей отъ людей. Съ мужемъ своимъ она прожила всего какихъ-нибудь полтора года, слѣдовательно супружескія блага не могли ей наскучить; люди, которыми она была окружена во время своего вдовства, были нее добрые и простые люди, любившіе, правда, подъ часъ посплетничать; но это дѣлалось единственно отъ нечего-дѣлать, слѣдовательно подозрѣвать молодую вдову въ мизантропіи -- причинъ не имѣлось. Покойный майоръ Лозановь быль извѣстенъ своей сварливостью и грубостью; молодки женщина много вытерпѣла отъ него; слѣдовательно грустить такъ долго по мужѣ Вѣра Павловна не могла... Что-же за причины заставляли ее вести почти-монашескую жизнь? Много различныхъ мнѣній существовало на этотъ счетъ. Мы не будемъ приводить ихъ здѣсь, потому-что всѣ они были болѣе или менѣе неосновательны. Въ одномъ только всѣ соглашались: молодая вдова держала себя одинаково-холодно со всѣми своими обожателями; а въ домѣ у себя принимала одного только доктора, человѣка довольно-пожилаго и замѣчательно-безобразнаго собой.

Рядомъ съ домомъ m-me Лозановой была холостая офицерская квартира, занимаемая прапорщикомъ Гребницкимъ и юнкеромъ Колокольниковымь. Прапорщикъ Гребницкій, какъ и слѣдуетъ всякому истинному прапорщику, безъ ума былъ влюбленъ въ свою сосѣдку. Впрочемъ справедливость требуетъ сказать, что если-бы вмѣсто изящной m-me Лозановой сосѣдкою Гребницкаго была какая-нибудь, только не совсѣмъ старая, пуасардка, онъ и въ ту не замедлилъ бы влюбиться. Такъ ужъ онъ созданъ былъ, что ему достаточно было увидать край женской юпки, чтобы тотчасъ же почувствовать головокруженіе и замираніе сердца. Прибавьте къ этому самую, что называется, будничную физіономію и самую робкую, застѣнчивую натуру -- и Гребницкій передъ нами.

Юнкеръ Колокольниковъ слылъ въ общемъ мнѣніи человѣкомъ образованнымъ, потому-что писалъ довольно грамотно и зналъ наизусть множество стиховъ всякаго рода. Начните читать ему какое-нибудь стихотвореніе -- не говоримъ уже Пушкина, или Лермонтова, а кого-нибудь изъ второстепенныхъ замѣчательныхъ поэтовъ: -- онъ перебьетъ насъ и докончитъ его наизусть, безъ ошибки. Товарищи пробовали его испытывать: перепишутъ съ ошибками и пропусками какіе-нибудь стихи и начнутъ читать при немъ вслухъ. Въ такихъ случаяхъ Колокольниковъ приходилъ въ ярость, вырывалъ тетрадь, вооружался карандашомъ и совершенно вѣрно исправлялъ умышленно исковерканную піэсу. Часто онъ говорилъ даже стихами: на всякій случай жизни были у него готовы цитаты изъ любимыхъ поэтовъ и онъ тикъ и сыпалъ ими, особенно когда бывалъ чѣмъ-нибудь взволнованъ. Вообще, произведенія отечественныхъ писателей были для Колокольникова тоже, что для нѣмецкаго гелертера такъ-называемые "источники".-- По письменной части Колокольчиковъ тоже отличался. Многіе офицеры обращались къ нему, когда имъ нужно было составить экстраординарную бумажку. Были и такіе, которые разъ получивъ отказъ по рапорту о ссуженіи имъ заимообразно деньгами изъ офицерской суммы, прибѣгали къ нему въ полной увѣренности, что противъ его краснорѣчія не устоитъ никакая комииссія. Даже старшій полковой писарь, изъ разжалованныхъ чиновниковъ, дѣлецъ прошедшій огонь и воду, отзывался о немъ съ уваженіемъ, говоря: что хотя Колокольниковъ въ законахъ еще не крѣпко силенъ, за то на фразѣ -- просто, собаку съѣлъ.

II.

Лѣто стояло необыкновенно-знойное. Часто выдавались деньки, въ которые термометръ показывалъ до 40о въ тѣни. Въ одинъ изъ такихъ дней, часу въ пятомъ по полудни, Колокольниковъ въ самомъ эѳирномъ костюмѣ лежалъ на кровати и съ озлобленіемъ отмахивался отъ мухъ, которыя, не смотря на то, что ставни были заперты и въ комнату проникалъ только слабый свѣтъ изъ сѣнныхъ дверей, завѣшанныхъ ковромъ, не переставали летать роями и выводить изъ терпѣнія все живущее. Гребницкій, уныло опустивъ голову, шагалъ изъ угла въ уголъ; по временамъ онъ останавливался и съ разстроеннымъ видомъ прикладывалъ руку ко лбу.

-- Гребницкій! началъ Колокольниковъ.

-- Что тебѣ? отозвался тотъ.