-- Ну, покорно васъ благодарю.
-- Не на чѣмъ-съ.
Всю остальную дорогу до Карначевв Колокольниковъ не переставалъ улыбаться. Раза два онъ останавливался и повидимому, готовъ быль вернуться; но потомъ рѣшительно махнулъ рукой и пробормоталъ: "Э, да что-жь изъ этого можетъ выйдти? Посмѣются, и только".
У Кирпачева онъ засталъ многочисленную и шумную публику. Пѣли и пили. Тутъ мы встрѣчаемъ нашихъ старыхъ знакомыхъ: бывшаго дипломата и свободнаго художника. Въ одномъ углу собрались меломаны и слушаютъ Жибье, который поетъ:
Раззудись плечо,
Размахнись рука...
Вильсонъ свертываетъ изъ листа сахарной бумаги трубу: на этомъ инструментѣ онъ играетъ съ особеннымъ искусствомъ.-- Въ другомъ углу молоденькій офицерикъ, сильно подгулявшій, прижалъ стараго капитана и разсказываетъ ему о своей корпусной жизни. Онъ страшно хвастаетъ: говоритъ, что его лично знали Великіе Князья, что онъ долженъ былъ выйдти въ гвардію, но за школьную шалость, выпущенъ въ армію; но что впрочемъ долго онъ здѣсь не останется и много если черезъ годъ все-таки будетъ въ гвардіи, а не то, такъ въ военную академію махнетъ, лавры на воротникѣ носить будетъ. Капитанъ слушаетъ его серьезно; но иронія такъ и просвѣчиваетъ въ его сѣренькихъ глазкахъ.
-- Вы, капитанъ, также въ корпусѣ воспитывались? спрашиваетъ разскащикъ.
-- Какъ же-съ, какъ-же-съ, въ корпусѣ, отвѣчаетъ капитанъ загадочнымъ тономъ.
-- Въ какомъ? позвольте узнать.