Въ кабинетѣ между тѣмъ происходитъ сцены другаго рода. Около длиннаго стола, уставленнаго графинами, бутылками и тарелками съ сухой закуской, любовно увиваются старцы, посѣдѣвшіе въ бояхъ съ стеклянной посудой, и юноши, жаждущіе отличій на этомъ поприщѣ. На низкомъ диванѣ, въ болѣе или менѣе живописныхъ позахъ расположились тѣ блаженные, которые уже успѣли "пустить въ пересыпку"; т. е., извѣстное число рюмокъ водки "закусить" соотвѣтствующимъ количествомъ стакановъ вина. Изъ нихъ особенное вниманіе обращаетъ на себя группа, состоящая изъ трехъ человѣкъ: Колокольникова, барона Вильсона, великобританскаго подданнаго, званіемъ тоже юнкера, ремесломъ живописца, и француза Жибье, который когда-то былъ attaché à l'Ambassade franèaise; но вслѣдствіе какой-то исторіи утекъ на Кавказъ и поступилъ въ поенную службу. Замѣчательно въ Жибье то, что онъ терпѣть не можетъ ничего французскаго. Онъ страстный любитель кольцовскихъ пѣсней и поетъ ихъ хорошо. Онъ также и пьянистъ не дюжинный и поэтому его вездѣ принимаютъ охотно.-- Баронъ Вильсонъ -- англичанинъ съ головы до ногъ, хотя родился, воспитывался и жилъ, до отъѣзда на Кавказъ, постоянно въ Петербургѣ. Онъ вышелъ изъ академіи художествъ съ званіемъ свободнаго художника, но, тоже вслѣдствіе превратностей судьбы, долженъ быль измѣнить свою карьеру. Теперь онъ живетъ тѣмъ, что снимаетъ съ желающихъ портреты. Съ Колокольниковымъ мы отчасти знакомы и будемъ имѣть случай ближе познакомиться въ теченіи этого правдиваго разсказа. Здѣсь скажемъ только, что въ этомъ тріумвиратѣ онъ играетъ первую роль: французъ и англичанинъ уважаютъ его потому, вопервыхъ, что онъ крѣпче ихъ по части выпивки, и вовторыхъ, потому, что онъ, не стѣсняясь, говоритъ имъ правду въ глаза.
Тріумвиры уже порядочно на веселѣ.
-- Можете представить себѣ, говоритъ баронъ металлическимъ голосомъ и съ англійской флегмой:-- приношу я полковнику его портретъ, совсѣмъ отдѣланный. Взялъ, расхвалилъ. Я жду, что онъ вознаградитъ меня приличнымъ образомъ, а онъ только расшаркался. "Будьте, говоритъ, увѣрены, что я васъ не забуду". Очень нужна мнѣ его память! Послѣ этого гораздо выгоднѣе писать съ фельдфебелей и каптенармусовъ: тѣ, по крайней мѣрѣ, ставятъ передъ сеансомъ на столъ манерку спирту и прямо говорятъ, что имъ нужно: "Нарисуйте такъ, говорятъ, чтобы всякій, кто взглянетъ, сказалъ бы: а грудь то! а носокъ-то! Чортъ-чортомъ!.." Ну такъ и пишешь.
На томъ-же диванѣ, по сосѣдству тріумнировъ, помѣщается Севрюгинъ. Онъ ведетъ дѣловой разговоръ съ начальникомъ швальни. Къ нимъ подходитъ прапорщикъ Колпачковъ, командиръ инвалидной команды, однокорытникъ Севрюгина, бывшій каптенармусъ.
-- Фаа!... Авдѣй Василичъ! наше вамъ! привѣтствуетъ его Севрюгинъ.-- Что васъ не видать?
-- Да что, батюшка! усадили за преферанцъ -- насилу вырвался. Смерть хочется рюмочку пропустить. Выпью,-- да опять туда.
-- Вотъ мы нонче какъ -- въ преферанцъ ударились! Вы, Авдѣй Василичъ, настоящій джемельтенъ!...
Колпачковъ, гдѣ нужно, въ грязь лицамъ не ударитъ. Ему хочется показать, что онъ тоже книжки читаетъ: мы-дескать сами съ усами. На замѣчаніе Севрюгина онъ самодовольно улыбается и, потирая руки, говоритъ:
-- Да, батюшка, съ нами не шутите; прямо-съ изъ Лондона на желѣзной машинѣ пріѣхали!
-- Господа! говоритъ Жибье:-- что намъ здѣсь дѣлать? Скука страшная. Пойдемте ко мнѣ: выпьемъ, "Обойми, поцѣлуй" можно будетъ спѣть...