Колокольниковъ и Вильсонъ соглашаются и послѣдній отправляется въ залъ отыискивать свою фуражку, которую онъ забылъ тамъ на стулѣ.
Въ залѣ -- антрактъ послѣ танцевъ. Разносятъ неизбѣжныя конфекты и лимонадъ. Едва только музыка умолкла, кавалеры, какъ но командѣ, побросали своихъ дамъ и разбѣжались -- кто покурить, кто выпить; какъ будто, танцуя, они исполняли служебную обязанность и рады-рады, что наконецъ отдѣлались. Изъ дамъ тоже нѣкоторыя вышли оправиться; а остальныя -- частію прохаживаются по залу, по формѣ, подъ-ручку, стараясь казаться благовоспитанными; частію -- неподвижно сидятъ на тѣхъ мѣстахъ, гдѣ ихъ оставили ихъ кавалеры. Между ними вниманіе наблюдателя въ особенности поражается однимъ индивидуумомъ: это -- высокая, полная дѣвушка, съ формами, способными привести въ восторгъ самаго взыскательнаго мусульманина. Умудрилъ ее Господь Богъ убрать себѣ голову страусовыми перьями: до полудюжины натыкала она ихъ въ полосы и всей дебѣлой особой своей представляетъ живое подобіе индіанки, старшей жены какого-нибудь раджи.
Входитъ Вильсонъ; взглядомъ окидываетъ комнату, отыскивая тотъ стулъ, на которомъ оставилъ фуражку: оказываемся, что стулъ этотъ занятъ -- сидитъ на немъ барышня съ перьями. Вильсонъ осматриваетъ окна: не переложили-ли его фуражку? Нѣтъ. Спрашиваетъ у лакея: не прибралъ-ли онъ. Нѣтъ. Положеніе скверное!... "Какъ-же я скажу ей, думаетъ онъ, что подъ ней моя фуражка"? Онъ въ раздумьи останавливается среди зала, щиплетъ усъ и бросаетъ свирѣпые взгляды на индіянку.
-- О чемъ задумались, баронъ? спрашиваетъ, подходя къ нему, полковой адъютантъ.
-- Помилуйте! Я въ такомъ странномъ положеніи, въ какомъ никогда еще не бывалъ: Мнѣ нужно идти домой,-- а я не могу этого сдѣлать!...
-- Что-жь вамъ мѣшаетъ?
-- Фуражки у меня нѣтъ?
-- Какъ нѣтъ! Гдѣ-жь она?
-- На ней сидятъ.
-- Полноте! развѣ можно сидѣть на фуражкѣ и не чувствовать этого? А съ умысломъ кто-жь сядетъ!