Выступленіе В. Г. Короленка, вмѣстѣ съ другими писателями нашими, съ энергичнымъ протестомъ противъ дикаго обвиненія евреевъ въ ритуальныхъ убійствахъ, упорно повторяемаго истинно-русскими погромщиками по поводу убійства мальчика Ющинскаго, заставило меня вспомнить о другомъ дѣлѣ, въ которомъ тоже обвинялась цѣлая народность въ человѣческомъ жертвоприношеніи, и въ которомъ огромное значеніе имѣла энергичная защита В. Г. Короленка.
Я говорю о Мултанскомъ дѣлѣ. Оно теперь заслонено крупными событіями послѣднихъ лѣтъ. Послѣ него на Руси совершилось такое множество другихъ, еще болѣе мрачныхъ и возмутительныхъ дѣлъ, что о Мултанскомъ дѣлѣ, повидимому, не стоитъ и вспоминать. Что значатъ всѣ полицейскія пытки и истязанія, которымъ подвергались несчастные вотяки, когда даже смертная казнь стала "бытовымъ явленіемъ"?
Но развѣ можно забыть, что не въ "смутное", а въ самое тихое и мирное время, и не "исключительный", а самый нормальный коронный русскій судъ, на основаніи лишь темныхъ предразсудковъ и сплетенъ, безъ единаго достовѣрнаго факта, вопреки мнѣнію ученыхъ, упорно взводилъ ужасное обвиненіе на цѣлую народность -- обвиненіе въ человѣческомъ жертвоприношеніи съ религіозною цѣлью? Развѣ можно забыть, что это обвиненіе падало на совершенно невинныхъ людей, которыхъ "нормальный" судъ томилъ годами въ тюрьмѣ, гдѣ многіе успѣли умереть, не дождавшись окончанія дѣла?
И если коронному суду не удалось въ третій разъ добиться окончательнаго обвинительнаго приговора, если невинные люди вышли изъ суда вполнѣ оправданными, то это произошло уже не по волѣ короннаго суда, сдѣлавшаго все, что только возможно,-- и даже многое, казавшееся невозможнымъ -- для обвиненія. Своимъ спасеніемъ вотяки были обязаны только свѣту гласности, усиліямъ защиты и справедливости суда присяжныхъ.
Въ первый разъ Мултанское дѣло разсматривалось временнымъ отдѣленіемъ сарапульскаго окружнаго суда въ г. Малмыжѣ, Вятской губерніи, 10 и 11 декабря 1894 г. Я жилъ тогда въ этомъ же городѣ, но не могъ быть самъ на судѣ вслѣдствіе болѣзни. Только на другой день послѣ обвинительнаго приговора я отправился, глухимъ вечеромъ, къ своему другу О. М. Жирнову, который былъ въ судѣ и отъ котораго я хотѣлъ узнать подробности дѣла. Глухо и мертвенно бываетъ въ такихъ городкахъ въ эту пору. Шаги гулко отдаются по пустыннымъ, засыпаннымъ глубокимъ снѣгомъ, улицамъ. Неуклюжіе, темные дома какъ будто притаились и подозрительно смотрятъ своими черными окнами на прохожаго, который осмѣливается нарушать окружающій, тяжелый и сонный, покой. И только яркой звѣздочкой поблескивалъ и манилъ къ себѣ огонекъ въ квартирѣ Жирнова.
Безъ такихъ огоньковъ, хотя изрѣдка мерцающихъ тепло и ласково тутъ и тамъ, жить въ нашихъ угрюмыхъ захолустьяхъ было бы слишкомъ тяжело, быть можетъ невыносимо, особенно для тѣхъ, кто случайно очутился тамъ и не погрязъ еще въ тинѣ обывательщины. Такіе огоньки хотя сколько-нибудь нарушаютъ окружающую безпросвѣтную тьму, нарушаютъ безмолвный, покорный и робкій захолустный трепетъ и безотвѣтное смиреніе, тревожатъ самодовольный покой мѣстныхъ "воротилъ". Отъ такихъ огоньковъ, объединяющихъ и согрѣвающихъ въ холодномъ, мертвенномъ пустырѣ захолустья все, что поживѣе, и вылетаютъ тревожныя и ненавистныя для многихъ искры -- газетныя корреспонденціи, выносящія на показъ то одинъ, то другой мрачный штрихъ мѣстной жизни, грязненькій подвигъ какого-нибудь всемогущаго мѣстнаго насильника, который думалъ, что его дѣянія такъ и потонутъ, безслѣдно и безнаказанно, среди окружающаго робкаго безмолвія...
И думая объ этомъ, я уже представляль себѣ, какъ тонкій золотой лучъ, который тянулся отъ того огонька къ моимъ глазамъ, протянется дальше, перекинется черезъ безгласныя, покорно-унылыя поля, въ далекій, большой, шумный городъ, тамъ ляжетъ на газетный листъ -- и вынесетъ Мултанское дѣло на судъ общества. Окружающій мракъ мнѣ казался уже не столь безнадежнымъ. "Мы еще поборемся",-- думалъ я.
Окруженный облаками табачнаго дыма, со своей неразлучной трубочкой, мой пріятель строчилъ уже усердно судебный отчетъ.
-- Жаль, что вы не были. На судѣ творилось Богъ знаетъ что,-- такъ встрѣтилъ онъ меня.-- Не соблюдалось даже простое приличіе. На защитника чуть не кричали. Его прерывалъ не только предсѣдатель, но и товарищъ прокурора. Предсѣдатель дважды устанавливалъ невѣрныя данныя. Свидѣтели защиты не были допущены. Защитнику разрѣшили допрашивать свидѣтелей только по тѣмъ обстоятельствамъ, для удостовѣренія которыхъ они были вызваны. Впрочемъ и защитникъ (сарапульскій частный повѣренный) оказался плохо подготовленнымъ. Онъ объясняетъ это тѣмъ, что обвиняемые обратились къ нему слишкомъ поздно. Словомъ, получилось сплошное возмутительное безобразіе, и бѣдныхъ вотяковъ закатали въ каторгу. Сущность всего дѣла, тѣ пріемы, какъ оно создавалось и велось, были намъ уже извѣстны и понятны. Мы не сомнѣвались въ полнѣйшей невинности вотяковъ, которые являлись дѣйствительной "жертвой" въ этомъ вопіющемъ дѣлѣ. Оно захватило насъ цѣликомъ, и мы, возмущенные и потрясенные, рѣшили во что бы то ни стало перенести это дѣло въ печать, освѣтить его возможно ярче, полнѣе, чтобы ясно показать его подкладку. Но въ этомъ дѣлѣ все складывалось сначала какъ-то несчастливо. Только что мы послали въ казанскій "Волжскій Вѣстникъ" телеграмму о томъ, что въ скоромъ времени въ газету будетъ доставленъ отчетъ о Мултанскомъ дѣлѣ, какъ тамъ появилась статья нѣкоего Б., написанная, на основаніи одного только обвинительнаго акта, хлестко, со всѣми обычными фельетонными украшеніями. Авторъ категорически заявлялъ, что фактъ человѣческаго жертвоприношенія мултанскими вотяками "не вызываетъ сомнѣнія въ своей подлинности" и что "теряешься въ недоумѣніи, которой изъ кровавыхъ подробностей этого единственнаго въ нашъ вѣкъ, вѣкъ гуманности и прогресса, преступленія обязанъ охватывающему чувству ужаса и омерзенія". И все кончалось возгласомъ: "Итакъ, актъ общественнаго правосудія совершился". Статья эта возмутила насъ до глубины души. Мы сознавали, что масса читателей увидитъ въ ней лишь новое и окончательное подтвержденіе ужаснаго предразсудка, жертвой котораго стали мултанскіе вотяки. Мы знали, что эту статейку сейчасъ же подхватятъ другія газеты, какъ первое, свѣжее извѣстіе о сенсаціонномъ дѣлѣ. Мы послали въ редакцію "Вол. Вѣстника" письмо, въ которомъ предупреждали читателей, чтобы они не спѣшили дѣлать заключенія до появленія основательнаго судебнаго отчета. Но газета,-- бывшая нѣкогда самымъ лучшимъ поволжскимъ органомъ, подъ редакціей покойнаго проф. Н. П. Загоскина,-- въ то время была руководима лицомъ мало чуткимъ въ общественномъ смыслѣ и клонилась уже къ упадку. Наше письмо не было въ ней помѣщено. Я напечаталъ предостерегающее письмо въ "Казанскомъ Телеграфѣ". Но статья г. Б. была уже подхвачена цѣлымъ рядомъ провинціальныхъ и столичныхъ изданій, въ которыхъ о человѣческомъ жертвоприношеніи въ Мултанѣ говорилось какъ о фактѣ несомнѣнномъ. Появились въ такомъ же духѣ замѣтки и въ нѣкоторыхъ журналахъ. Тогда я рѣшилъ разослать во всѣ наиболѣе видные журналы и газеты прекрасно составленный Жирновымъ отчетъ о дѣлѣ, появившійся въ "Казанскомъ Телеграфѣ". На основаніи отчета и тѣхъ свѣдѣній, какія у насъ имѣлись, я доказывалъ, что противъ вотяковъ нѣтъ рѣшительно никакихъ уликъ, что все дѣло основано на слухахъ, создано полицейскими пытками и истязаніями. Я ссылался на слова извѣстнаго этнографа П. М. Богаевскаго: "Хотя самый фактъ убійства въ Мултанѣ нищаго съ какою-то суевѣрной цѣлью не подлежитъ сомнѣнію, но объясненіе обстоятельствъ самаго преступленія было дано несогласное съ имѣющимися въ наукѣ данными по этому вопросу" (докладъ 20 февраля 1895 г. въ засѣданіи моск. имп. о-ва любит. естествоз., антроп. и этнографіи).
Покойный С. Н. Южаковъ обратилъ вниманіе на присланный мною матеріалъ и въ 6-й книгѣ "Русскаго Богатства" за 1895 г. выразилъ убѣжденіе въ несостоятельности данныхъ, на которыхъ основывалось обвиненіе. "А между тѣмъ,-- говорилъ онъ,-- помимо чувства справедливости по отношенію къ подсудимымъ, здѣсь затронуто чувство справедливости къ цѣлой народности. Создается прецедентъ, несомнѣнно возбуждающій враждебныя чувства къ вотякамъ въ мѣстномъ населеніи". С. Н. Южаковъ сравнивалъ это дѣло съ обвиненіемъ евреевъ въ употребленіи христіанской крови и кончалъ такъ: "допустивъ еще недоказанное существованіе среди вотяковъ человѣческихъ жертвоприношеній, мы можемъ вызвать цѣлый рядъ вполнѣ несправедливыхъ обвиненій и вселить племенную вражду. Нужно, крайне нужно для спокойствія и для справедливости того далекаго края нелицепріятное разслѣдованіе науки. Снаряженіе для этого спеціальной научной экспедиціи -- дѣло настоятельное".