25 ноября. Полдень.
Водку -- къ чорту! Съ глазъ долой эту гадость! Ахъ, какъ досадно, что онъ засталъ меня въ такомъ видѣ,-- словно нарочно! Но до чего я радъ его пріѣзду! Совсѣмъ не ожидалъ, ей-Богу, то есть, никогда и свидѣться то не думалъ. Смотрю, входитъ кто то, высокій, сутуловатый этакій. Взглянулъ: что за чудо? Неужели Петровичъ?-- Онъ, онъ!.. Своей собственной персоной!.. И даже нисколько не измѣнился, не постарѣлъ нисколько: и лицо, и фигура прежнія, только бороденка жиденькая выросла, а остальное все, все по старому: и такъ же вышагиваетъ, какъ журавль, такъ же кипятится, такъ же въ верхахъ все паритъ... Ахъ, ты, милый ты, хорошій чудачина! Скажи ты мнѣ: чѣмъ это ты такъ привлекаешь всѣхъ къ себѣ? Скажи, за что мы такъ любили тебя еще въ университетѣ?.. Въ жизни ты сущій ребенокъ; заговоришь -- такъ такія утопіи разведешь, какъ будто съ луны соскочилъ, а, вотъ, милъ ты чѣмъ то, дорогъ! Только увидишь да послушаешь тебя, твои фантазеріи то несбыточныя,-- такъ на душѣ то какъ будто растаетъ что, разогрѣется...
Ахъ, ты, Петровичъ, Петровичъ!
Право, кажется, давнимъ-давно не испытывалъ я уже такой радости. Я и теперь еще не могу хорошенько придти въ себя... Университетъ, товарищи, наша молодость, мечты, кипучая жизнь... Все это старое то взбудоражилось какъ то сразу, хлынуло и покатилось волной. Все перебрали съ Петровичемъ, даже Марью Александровну вспомнили, хозяйку нашу, которая насъ такими обѣдами кормила, что послѣ нихъ цѣлую недѣлю тошнило... Тогда, вотъ, бранили ее, а теперь бы, кажется, такъ и повидался съ ней, расцѣловалъ бы ее даже, право! Даже, куда ни шло, обѣдъ бы ея съѣлъ! Ей-Богу, славная была, въ сущности, и добрая: студіозовъ частенько въ долгъ кормила... Господи, какъ славно жилось тогда! Обитаешь, бывало, гдѣ нибудь на голубятнѣ, питаешься, какъ птица небесная -- больше насчетъ чаишку съ хлѣбцемъ прохаживаешься -- нужда, лишенія, а тебѣ и горя мало! Заберешься въ компанію къ товарищамъ, а тамъ ужъ кипитъ: шумъ, смѣхъ, споры.. Пристанешь къ кому нибудь, сцѣпишься не на животъ, а на смерть -- и обо всемъ на свѣтѣ позабылъ!.. Эхъ, чортъ возьми! Все, все, какъ на ладони, опять представляется! Какъ будто отъ сна отъ какого очнулся, какъ будто послѣ того ничего -- ни службы, ни паршивой жизни -- и не бывало, какъ будто к себя то не узнаешь, словно это совсѣмъ другой человѣкъ... Что за свинство! Да гдѣ же я? Что со мною?..
-----
Какое безобразіе вокругъ: на столѣ бутылки, на полу окурки, пробки, всякая мразь... Вчера, словно на зло, принесло Федора Иваныча и Пѣнкина -- ну, и, какъ водится, чикнули... до ризъ положенія... Чортъ знаетъ, какое свинство! Петровичъ, вѣроятно, такъ ужъ меня въ пьяницы и записалъ: я замѣтилъ, какъ онъ все косился на четверть... Ну, нѣтъ, братецъ, погоди, не слѣдуетъ дѣлать скороспѣлыхъ выводовъ: я тебѣ покажу, что это вовсе не пьянство; то есть, я выпиваю, но выпиваю такъ себѣ... Мало ли люди пьютъ?-- Ну, для развлеченія, что ли, отъ скуки... Но когда захочу -- и брошу. Мнѣ это ровно ничего не стоитъ. Вотъ, съ сегодняшняго же дня -- баста!-- и больше ничего... Да и, въ самомъ дѣлѣ, пора за умъ взяться: какъ глупо тратилъ я все это время -- ей-Богу, даже досада беретъ! Отъ всего отсталъ, ничего не читаю... Нѣтъ, нужно, нужно подтянуться! Если постараться,-- можно скоро нагнать. А то просто совѣстно: онъ меня спрашиваетъ о томъ, о семъ, о журналѣ какомъ-то, о какихъ то писателяхъ новыхъ, а я о нихъ и не слыхивалъ... Онъ меня спрашиваетъ, а я только мычу, ей-Богу! Потомъ: "ты, говорить, сталкиваешься съ народомъ,-- какъ по твоему?.." А какой чортъ сталкиваешься: пріѣдешь, пропишешь какой дряни -- да, поскорѣе удрать стараешься... Только бы съ рукъ сбыть, что по положенію требуется, потому что, коли правду говорить, такъ и вся медицина то наша -- одно толченіе воды... Ну, все-таки, поддакиваю ему: "Да, да, молъ..." А самъ -- ничего не понимаю! Ни въ зубъ! То есть, сижу дуракъ-дуракомъ!
Теперь -- кончено! Прежде всего "Врача" выпишу; новыхъ сочиненій по медицинѣ достану. Потомъ стану брать изъ управы журналы. Займусь наукой, стану что нибудь пописывать. Вѣдь, не обдѣлилъ же меня Богъ способностями? Прежде, въ гимназіи, какія, бывало, сочиненія закатывалъ -- листахъ на семи, да еще двумъ-тремъ товарищамъ наваляешь!.. Меня одно время чуть не въ таланты мѣтили, "надежды подавалъ"; было время, когда я и самъ подумывалъ... Э-эхъ, какъ вспомнишь, какого дурака валялъ, такъ смѣшно и грустно становится: мечтами то заносились, Богъ знаетъ, какъ высоко! на всю Россію -- чего!-- на весь міръ прогремѣть хотѣли, а пришлось... Впрочемъ, Петровичъ, вотъ, и не зѣваетъ: одно свое изслѣдованіе выпустилъ -- и уже вниманіе на себя обратилъ. Онъ и другое напишетъ, и еще лучше. Онъ то далеко пойдетъ, потому что -- умница и характеръ, и хорошій онъ парень, чортъ его возьми -- дорогой человѣкъ!.. Что же? Я не завидую. Я радъ, по-товарищески радъ. Мнѣ не удалось -- ну, ему... Хоть товарищъ прославится, и то пріятно. Залетитъ, можетъ быть, куда... эге!.. Рукой не достанешь! А ты, по крайней мѣрѣ, думать будешь: какова шишка! А, вѣдь, когда то товарищами были, на одной скамейкѣ сидѣли...
Да, онъ своего добьется... Гм!.. А почему бы не попробовать и мнѣ? Ну, напримѣръ, диссертацію, что ли, накатать или что нибудь этакое?.. Правда, много времени пропало зря, совсѣмъ глупо; многое перезабылось, писать то какъ будто разучился: перо то нѣтъ-нѣтъ да и запнется. Но, вѣдь, при стараніи можно преодолѣть все. Ей-Богу! Попробовать развѣ? Засѣсть, чортъ возьми? а?.. Можетъ, что нибудь и вытанцуется! Я еще не старикъ -- тридцать пять лѣтъ. Вооружусь характеромъ, засяду за книги -- и примусь... Вотъ, только на счетъ матеріаловъ то здѣсь чисто. Ну, такъ чтожъ?-- Отпускъ можно взять, въ К* закатиться -- тамъ источниковъ сколько угодно... А? Вѣдь не боги же горшки то обжигаютъ... А пока, для практики, стану кое-что записывать, вродѣ этакого дневника заведу... Стану записывать все, день за днемъ, свои впечатлѣнія, наблюденія, кое-что изъ своего прошлаго... Авось, что нибудь и полезное выйдетъ; ей-Богу! Я сегодня чувствую какой то особенный подъемъ духа... Э-э, мы еще покажемъ себя, чортъ возьми! А водку -- къ чорту! Вотъ, сейчасъ же возьму и заткну покрѣпче бутылку, и спрячу. Духу даже терпѣть не могу. Только голова чертовски трещитъ послѣ вчерашняго. И подъ ложечкой сосетъ... Фу, какъ мерзко! Вотъ, теперь и испорченъ на цѣлыхъ два дня: у меня это скоро не проходитъ. Конечно, если бы выпить хотя одну рюмку, то, безъ сомнѣнія, облегчило бы, но... О, чортъ возьми, какъ опять ударило!.. Не выпить ли въ самомъ дѣлѣ?.. Впрочемъ, что же я? Вѣдь, не пьяница же я какой, прости Господи, чтобы одной рюмки бояться! Смѣшно даже! Выпью, какъ лекарство -- и только. Опять закупорю и даже сургучемь запечатать можно...
...Какъ будто стало полегче. И мысли какъ будто немного прояснились. Вотъ, что значитъ одна-двѣ рюмочки! Вообще, въ небольшихъ дозахъ -- водка неоцѣненная вещь. Напримѣръ, зимой, во время разъѣздовъ по участку: тоска, морозъ, однообразіе... А какъ хватишь косушку, да завалишься въ повозку, такъ просто благодать! Сразу по всѣмъ жилкамъ тепло пойдетъ переливаться, разогрѣетъ всего и тоски какъ будто не бывало. И въ головѣ пойдетъ совсѣмъ другое: мысли-то назойливыя словно затуманятся, смягчатся, а вмѣсто нихъ потянутся какія то иныя, неясныя, неопредѣленныя... И не чувствуешь тогда ни нырковъ, ни ухабовъ, и верстъ не считаешь, дожидая станціи... Особенно -- ночью: сидишь этакъ то выпивши и такъ замечтаешься, что даже забудешь, гдѣ ты? Чувствуешь только, что тебя покачиваетъ этакъ пріятно, иногда потряхиваетъ легонько... Ямщикъ посвистываетъ... снѣгъ хруститъ... А колокольчика часто и не замѣчаешь или кажется, что звенитъ онъ гдѣ то вдали и такъ грустно, съ такимъ ропотомъ, какъ будто на что то жалуется своимъ маленькимъ язычкомъ... Откроешь на минуту глаза -- кругомъ морозная, молочная мгла: не видно ничего ни впереди, ни по бокамъ... Но вотъ, побѣжали мимо громадныя трактовыя березы. Въ молочномъ туманѣ онѣ кажутся особенно громадными. Низъ ихъ тонетъ въ немъ, а вершины слабо серебрятся при свѣтѣ блѣдной луны... Засмотришься на все это и унесешься мечтами куда то, Богъ знаетъ... такъ что, наконецъ, не помнишь себя, не знаешь -- зачѣмъ ты ѣдешь, куда, кто ты... Вотъ,-- слушаешь,-- колокольчикъ звякнулъ особенно гулко въ этомъ мѣстѣ. Это онъ забрался въ темный, засыпанный снѣгомъ, лѣсокъ... Что тамъ теперь?.. Холодно, жутко!.. Звонъ колокольчика такъ растерянно раздается въ мертвомъ ледяномъ затишьѣ... Но за то какъ хорошо, должно быть, тамъ лѣтомъ! Глушь, зелень... Нога тонетъ въ пушистомъ мху. Груди такъ легко дышется въ ароматномъ, смолистомъ воздухѣ... И весь лѣсъ сладко грѣется и золотится подъ солнечными лучами. Отъ всего вѣетъ безмятежнымъ покоемъ, свободой, привольемъ... Хорошо, чортъ возьми! Прилечь бы... И растягиваешься, какъ тебѣ надо, въ мягкой травѣ, и глазѣешь безпечно на небо, на какіе то цвѣточки, которые покачиваются прямо передъ твоимъ носомъ... Вотъ, какая то букашка ползетъ по стебельку... Тамъ треснула вѣтка -- это усѣлась птичка,-- усѣлась и залилась... А далѣе -- краснѣетъ малина, выглядываетъ этакій почтенный грибъ... И въ голову забирается нелѣпая мысль,-- какъ хорошо было бы бросить свою службу, опротивѣвшій городишко, постылую жизнь, надоѣвшихъ знакомыхъ,-- все, все!-- и уйти сюда, спрятаться отъ всѣхъ и всего, не видѣть и не слышать ничего, изъ того, что наполняетъ теперь твою жизнь -- и притаиться навсегда среди этой ясной, ласковой, безмятежной природы. Она не обманетъ, эта природа, она не солжетъ, не продастъ...
Но лѣсокъ давно уже остался далеко позади: кругомъ лежитъ безграничная, снѣжная пустыня, залитая молочнымъ туманомъ. И опять повозка какъ будто хочетъ нырнуть въ эту мглу, но мгла все разступается и разступается... И, наконецъ, тебѣ начинаетъ казаться, что какая то невѣдомая сила обрекла тебя вѣчно двигаться все впередъ, впередъ... безъ конца!