-- Да, дѣйствительно, зачѣмъ я вамъ говорю все это? Какое вамъ дѣло до всего этого -- до меня, до моей жизни.. У васъ свой міръ, своя жизнь... Что вамъ до другого?..
-- О, нѣтъ, нѣтъ! Если такъ, то говорите, говорите...-- испуганно, торопливо отвѣтила Чернова, пожимаясь, какъ будто ей было холодно.
-- Пожалуйста... все...-- добавила она дрогнувшимъ голосомъ.-- Какъ своему старому другу...
-- Спасибо... Простите, что я надоѣдаю вамъ... Но не бойтесь! Я не скажу ничего такого, что могло-бы потревожить васъ... Я хочу только сказать... Сейчасъ, вотъ, я трясся по скверной дорогѣ... одинъ, въ темной повозкѣ... И меня взяла такая тоска, что я рѣшилъ: заѣду къ вамъ... къ моему другу... какъ вы еще прежде позволили мнѣ называть себя... выскажу все, подѣлюсь... Зачѣмъ, почему?-- я не разсуждалъ... мнѣ просто стало невмоготу... Мнѣ, наконецъ, просто стало страшно быть одному... Вѣдь я никогда и ни съ кѣмъ не говорю откровенно... Да и не съ кѣмъ!.. А какъ тяжело это -- все молчать, молчать, таить въ себѣ!.. Какъ ни глушимъ мы свою душу, но она все-таки живетъ и проситъ отклика... Спасибо же, что вы позволяете мнѣ высказаться... Вѣдь больше этого никогда не повторится, объ этомъ я больше не скажу ни слова никому и никогда... Видите-ли... Я хочу сказать... Можетъ быть, это сантиментально, смѣшно, но меня часто преслѣдуетъ... положительно угнетаетъ -- одинъ вопросъ: какъ-бы шла моя жизнь, если бы она сложилась иначе?.. Если-бы я былъ не одинокъ... Если-бы возлѣ меня была... О, нѣтъ, нѣтъ! Я не коснусь... Я говорю вообще... И тогда мнѣ представляется -- тѣсная дружба, любовь, ободряющая ласка... Тогда былъ-бы свой теплый, свѣтлый уголокъ, куда можно-бы было укрыться... укрыться отъ всякой скверны, отъ этой тьмы, отъ душевнаго холода... А потомъ -- дѣти... чистая дѣтская любовь... кровная связь съ ними... Но я ничего не испыталъ этого... И уже не испытаю... Впрочемъ... можетъ быть... жизнь опошлила-бы и это, внесла-бы и тутъ свою грязь, дрянныя заботишки... шкурную боязнь за себя и дѣтей... Я не знаю, не знаю!.. Но только -- кругомъ такъ пусто... жизнь прошла... прошла вся... растрачена на что-то призрачное, не настоящее... Въ глаза смотритъ страшная старость... А я одинъ, одинъ, одинъ... Оглядываешься кругомъ, ищешь кого-нибудь... Гдѣже друзья? Гдѣ былыя надежды? Для чего-же, наконецъ, жить?.. Ни звука, ни отклика... Кругомъ какая-то безмолвная пустыня... Друзья, привязанности, прежнія мечты, вѣра въ дѣло... все это -- трупы, трупы... Они устилаютъ всю эту сумрачную пустыню... И душа холодѣетъ все больше... больше... и все умираетъ... И какой-то страшный мракъ затягиваетъ все...
Наступило тягостное молчаніе.
-- О, это ужасно, ужасно...-- содрогаясь, чуть слышно, прошептала Марья Михайловна.
За стѣной, разсѣкаясь объ уголъ, зловѣще завывалъ вѣтеръ. Что-то жалобно скрипѣло -- не то флюгеръ, не то оторвавшійся отъ забора конецъ доски... "Токъ... токъ..." стучалъ маятникъ: "Все нелѣпо... нелѣпо... нелѣпо..." Да, гдѣ-то есть и свѣтъ, и тепло, и яркія краски, гдѣ-то жизнь бьетъ ключомъ, гдѣ-то звучитъ ликующій, хрустальный смѣхъ... А здѣсь -- все потонуло въ этой угрюмой тьмѣ, которая смотритъ въ окно, вползаетъ въ комнату и, залегая въ углахъ, подкрадывается къ столу, словно желая совсѣмъ охватить этихъ двухъ печальныхъ людей...
IV.
За окномъ послышался звонъ колокольчика. Кто-то подъѣхалъ къ воротамъ и остановился.
-- Мужъ...-- произнесла Чернова, какъ будто очнувшись отъ забытья, встала и направилась въ переднюю.