-- Не знаю, можетъ быть... Говорятъ, что есть, но только не у насъ... Что такое наша жизнь?-- Какой-то тягучій, трясущійся кисель... Бросьте въ нее что угодно -- она все приметъ безразлично... дрянь-ли, хорошее-ли -- она все равно засосетъ въ себя безъ слѣда...
Павелъ Львовичъ всталъ со стула и нервно заходилъ изъ угла въ уголъ.
-- А между тѣмъ,-- заговорилъ онъ черезъ минуту.-- Эта кисельная пассивность душитъ живого человѣка всего хуже! Сначала онъ, разумѣется, протестуетъ, машетъ руками, старается пробить въ этомъ киселѣ хотя маленькую брешь для притока свѣжаго воздуха... Но послѣ каждаго взмаха его руки пустое пространство вновь заплываетъ студенистымъ веществомъ... и все остается по старому!.. Наконецъ, человѣкъ выбивается изъ силъ, видитъ безполезность своихъ попытокъ -- и стихаетъ... Онъ начинаетъ тоже пассивно относится къ тому, какъ его все плотнѣе и плотнѣе охватываетъ эта кисельная, дрябло-тягучая жизнь... какъ его энергія, всѣ душевныя силы, способности начинаютъ, безъ употребленія, глохнуть, глохнуть, атрофироваться... пока онъ вполнѣ не ассимилируется со средой... Да и въ самомъ дѣлѣ, чѣмъ здѣсь питать душу? Какія впечатлѣнія, кромѣ дрянныхъ и мелкихъ, получишь здѣсь?.. Я, вотъ, какъ проснусь, уже знаю, что сейчасъ увижу въ окно желтый острогъ, пустырь, на углу косой фонарь, полосатую будку... Острогъ, пустырь, будка... Это неизмѣнно каждый день, много лѣтъ!.. Если я выйду на улицу, я знаю, что встрѣчу какого-нибудь Потапа Семеныча, какого-нибудь болвана болваныча:-- "А! кого я вижу!.. А слышали, батенька..." и сейчасъ же ляпнетъ какую-нибудь пошлость или мерзѣйшую сплетню... Чортъ знаетъ, что такое! Пощадите!.. Вѣдь, отъ этого прямо до идіотства дойти можно!..
Павелъ Львовичъ волновался все больше и больше, очевидно, высказывая то, о чемъ онъ часто и много думалъ:
-- Да! И я чувствую, что я отупѣлъ, буквально отупѣлъ! Во мнѣ заглохло навсегда много хорошаго... Когда-то, напримѣръ, я любилъ искусство, самъ недурно рисовалъ, мечталъ одно время стать даже художникомъ. А я, вотъ, сидя въ этой ямѣ, лѣтъ пятнадцать не видалъ хорошей картины!.. Я лѣтъ десять не бывалъ въ хорошемъ театрѣ!.. Когда-то я пописывалъ и недурно пописывалъ, а теперь даже читать-то разучился... Только газетки да журналы и пробѣгаешь, и то черезъ пятое въ десятое... И кто здѣсь читаетъ? Съ кѣмъ можно поговорить, умственно освѣжиться?..
-- О, да! Съ кѣмъ-же?.. Здѣсь не услышишь ни одного живого слова!-- замѣтила Чернова.
-- И сколько способностей, быть можетъ,-- талантовъ, глохнетъ и замираетъ такимъ образомъ! А между тѣмъ, если бы ихъ вызвать къ жизни, дать имъ просторъ проявить себя -- и они, можетъ быть, заблестѣли-бы, какъ алмазъ... Можетъ быть, тогда и жизнь была-бы свѣтлѣе, ярче, краше... А то мы всѣ какіе-то узкіе, скучные, однобокіе люди... Каждый уткнетъ свой носъ въ какое-нибудь дѣлишко -- и уже больше ничего не видитъ, не замѣчаетъ... Сѣрая жизнь создаетъ и сѣрыхъ людей,-- и мы разливаемъ вокругъ тоже какое-то тусклое уныніе... Мы такъ привыкли къ общей безцвѣтности, что насъ пугаетъ все, что можетъ ее нарушить: мы боимся всего оригинальнаго, искренняго, самостоятельнаго... Мы боимся дать волю самымъ естественнѣйшимъ, самымъ живымъ нашимъ стремленіямъ, чувствамъ. И они тоже глохнутъ, мельчаютъ -- и мы уже не можемъ ни увлечься чѣмъ-нибудь сильно, "ни ненавидѣть, ни любить"... Любить! Любовь!.. Помилуйте! Въ нашей сѣренькой, пошленькой жизни это звучитъ такъ странно! Заниматься такими пустяками занятому человѣку, "солидному",-- просто на просто смѣшно!.. Ему это пристало такъ-же, какъ къ коровѣ сѣдло... Онъ можетъ "составить партію", жениться благоразумно, плодиться... Но -- любить! Какой вздоръ! Объ этомъ пишутъ только въ романахъ!.. Да!.. А между тѣмъ, дай человѣкъ свободно развиться этому чувству -- и онъ, можетъ быть, полюбилъ-бы глубоко, преданно... Можетъ быть, у него золотое сердце... Можетъ быть, онъ могъ-бы наполнить глубокимъ счастьемъ всю жизнь любимой женщины... Послушайте, Марья Михайловна... Разъ я уже началъ такъ откровенно говорить, то я вамъ скажу... Было время, когда вы казались мнѣ... Когда-то вы были для меня...
-- Павелъ Львовичъ!.. Ради Бога!-- протянувъ руку, тревожно остановила его Чернова, какъ будто испугавшись, что онъ сейчасъ откроетъ какую-то тяжелую тайну, о которой она давно догадывалась.
-- Да, да!.. Вы понимаете, что я хочу сказать -- рѣшительно продолжалъ онъ.-- Но я тогда не понялъ этого чувства... Я думалъ, что оно заглохнетъ такъ же, какъ заглохло много другого въ моей душѣ,-- заглохнетъ въ сутолокѣ сѣрыхъ дѣлишекъ, которыя я тогда считалъ за что-то нужное, важное... Но оно не заглохло! Оно словно мститъ мнѣ за пренебреженіе и напоминаетъ о себѣ все чаще и чаще... И казнитъ: глупецъ, глупецъ! Ты самъ пропустилъ это... И теперь уже ничего не вернешь....поздно... поздно...
-- Павелъ Львовичъ, перестаньте!.. Я васъ прошу...-- прошептала опять Марья Михайловна.