Захлопали дверями. Послышался недовольный мужской голосъ, который сразу понизился, когда Марья Михайловна что-то прошептала. Вслѣдъ затѣмъ въ комнату вошелъ самъ Черновъ, худощавый блондинъ съ острой бородкой, съ лысиной и безцвѣтнымъ лицомъ. Онъ смотрѣлъ поверхъ запотѣвшихъ очковъ сердитыми глазами и кашлялъ, прижимая къ груди вязаный шарфъ. При видѣ Павла Львовича, Черновъ постарался изобразить на лицѣ любезную улыбку, но она вышла приторной и фальшивой.
-- А!.. кха, кха!.. Какими судьбами?.. Здравствуйте, здравствуйте, дорогой мой! Оч-чень радъ, оч-чень радъ...-- любезно проговорилъ онъ, тряся руку Павла Львовича, и сейчасъ же повернулся къ женѣ.
-- А ты, милочка, опять забыла, чтобы въ повозку положили теплые сапоги,-- заговорилъ онъ какимъ-то ноющимъ голосомъ, въ носъ.-- Я тебѣ постоянно твержу объ этомъ, милочка, потому что теплые сапоги въ дорогѣ необходимы, что безъ нихъ зябнутъ ноги... кха, кха!.. Кажется, чего проще -- сказать прислугѣ, чтобы положили... Сказать и больше ничего! А ты, душечка, не хочешь сдѣлать и этого!..
-- Извини, я забыла: засуетилась съ дѣтьми...
-- Забыла, забыла! Вотъ женская логика!.. Забыла, такъ и права, а я вотъ теперь могу захворать... Ноги просто окоченѣли... и кашель... кха, кха!.. и кашель проклятый привязался...
-- Вы извините меня,-- обратился онъ къ Павлу Львовичу,-- что я при васъ... по-просту... Съ дороги, изволите видѣть... Возился цѣлый день съ мужиками -- ну, и усталъ, проголодался, какъ собака, да еще прозябъ, по милости... кха, кха!.. женской разсѣянности... хорошо, вотъ, вамъ, батенька, со школами-то возиться, нѣтъ-съ, вы попробовали-бы съ нашимъ мужичкомъ дѣло-то имѣть! Народецъ, я вамъ доложу, мое почтеніе!.. Я не ретроградъ, не бурбонъ какой-нибудь, въ родѣ Павлюкова... Слыхали, вѣроятно, что это за птица?.. Настоящій Держиморда, изъ становыхъ приставовъ...
Павелъ Львовичъ утвердительно кивнулъ головой. Онъ разсѣянно слушалъ Чернова, ожидая удобнаго момента, чтобы встать и откланяться.
-- Да-съ! А я, слава Богу, съ университетскимъ образованіемъ, кандидатъ правъ,-- продолжалъ Черновъ.-- И если я такъ отзываюсь о мужикѣ, то, значитъ, имѣю на то достаточные резоны... кха, кха!.. Я самъ прежде идеализировалъ его... Знаете, эта народническая маниловщина: мужичокъ, мужичокъ! Носились съ нимъ, какъ съ писаной торбой... А теперь меня уже не проведешь, теперь я отлично узналъ, что это за штучка, этотъ самый мужичокъ... кха, кха!.. Вѣдь, имъ-же хочешь добра, для ихъ же пользы иногда стараешься, а они -- не понимаютъ... Разумѣется, притворяются только, на самомъ-же дѣлѣ они такія бестіи -- кого угодно проведутъ, кан-нал...
-- Послушай... ты опять увлекаешься...-- остановила его жена, сконфуженно взглянувъ на Павла Львовича.-- Развѣ нельзя безъ этихъ... словъ?
-- Ахъ, не въ словахъ тутъ, милочка, дѣло!.. Pardon! О чемъ, бишь, я?.. кха, кха!.. Вѣчно перебьютъ, помѣшаютъ... Да! Такъ-не понимаютъ... и всегда противодѣйствуютъ. Упрутся какъ бараны, и больше ничего! "Не согласны! Желаемъ по старому!" -- Что хочешь дѣлай... А не исполнить нельзя -- предписаніе! Съ насъ! вѣдь спрашиваютъ, мы отвѣчаемъ... Кха, кха!.. Толкуешь, толкуешь имъ, наконецъ, всякое терпѣніе лопнетъ... А! Не желаете! Такъ не хотите-ли, голубчики, тово... да на основаніи статьи... за неисполненіе законныхъ требованій... Ага? Что?.. Послѣ того шелковыми дѣлаются!