-- Да, свинство все, чортъ бы ихъ всѣхъ взялъ!-- бормочетъ Павелъ Львовичъ, который любилъ сильно выражаться въ минуты раздраженія.
-- Тоже о просвѣщеніи толкуютъ... Дубины!.. Все выслужиться хотятъ... впередъ забѣжать... Подхалимы!.. А на самомъ дѣлѣ хоть завтра же всѣ школы закрой -- никто не охнетъ... Тише ты,-- чортъ!.. Всѣ бока обломалъ... Костоломка, а не дорога... Скоты! Цѣлую прорву земскихъ денегъ въ нее вбили, желѣзную дорогу на нихъ выстроить можно бы было, а все толку мало!.. Они только о своихъ карманахъ думаютъ... Они только себѣ руки грѣютъ, прохвосты.
Подъ словомъ "они" Павелъ Львовичъ подразумѣвалъ всѣхъ уѣздныхъ дѣльцовъ, всѣхъ земскихъ чиновъ, полицію, подрядчиковъ... Всѣ стоятъ одинъ другого, всѣ прохвосты -- и больше ничего!
Да, все скверно и нескладно!.. И такое раздраженное недовольство всѣми и всѣмъ овладѣвало Павломъ Львовичемъ въ послѣднее время все чаще и чаще. Возвращаясь домой, онъ уже не строчилъ докладовъ и прочее,-- "все равно ничего не выйдетъ"...-- а усталый, разбитый, бросался на кушетку и чувствовалъ, что онъ начинаетъ ненавидѣть и свою унылую холостую квартиру, и дрянной городишко, и всѣхъ, съ кѣмъ онъ сталкивался по дѣламъ... Всѣ эти Иваны Иванычи и Иваны Петровичи или отъявленная дрянь, сплетники, картежники, или добродушные захолустные идіоты... Возлѣ нѣтъ ни одного близкаго человѣка! Никого!.. Захворай онъ, умри -- никому до него нѣтъ дѣла. А уже надвигается больная, угрюмая старость... да она даже и пришла уже,-- уже провела на его лицѣ морщины, посыпала его волосы сѣдиной... Быть можетъ, отъ ея холоднаго дыханія и стынутъ внутри его прежнія надежды, энергія, увлеченіе... Да, это начало конца!..
Но какъ же это случилось? Когда же успѣла пройти вся его жизнь?... Прежде, всецѣло занятый дѣломъ, Павелъ Львовичъ какъ-то не задумывался объ этомъ, о себѣ, о своей личной жизни, о будущемъ... Тогда ему было просто некогда, недосугъ заниматься этимъ. Онъ все ѣздилъ, ѣздилъ, хлопоталъ, а годы все шли, шли... Дѣло мало-по-малу стало привычнымъ, будничнымъ... И Павелъ Львовичъ все чаще спрашивалъ себя: что же онъ сдѣлалъ? къ чему пришелъ?.. Всѣ его друзья давно разбрелись по разнымъ дорогамъ... Кто измѣнилъ и продался; кто махнулъ на все рукой и спился... кто приноровился къ средѣ и влачилъ жалкое, приниженное существованіе... И эти товарищи, и всѣ ихъ лучшія стремленія, ихъ время -- какъ-то смиренно, какъ будто оплеванное, отошло въ сторонку, уступая дорогу... Въ эту темную ночь, подъ шумъ лѣса эти мрачныя мысли назойливо толпились въ головѣ Павла Львовича.
"Въ самомъ дѣлѣ, гдѣ результаты?-- думалъ онъ.-- Что сдѣлано нами? Какой слѣдъ оставили мы въ жизни"?.. Тусклой и безцвѣтной полосой прошло ихъ время... Все также глухо захолустье... Кругомъ остается все по-старому: тотъ же скверный городишка, та же сѣренькая жизнь, тѣ же грубость и произволъ, сплетни и дрязги, та же мертвая спячка, тѣ же низменные интересы... Деревня по-прежнему коснѣетъ въ невѣжествѣ... Все то же! Кромѣ того, что народъ обнищалъ еще болѣе, что общество еще болѣе оскудѣло духовно... И самъ онъ, Павелъ Львовичъ, уже устарѣлъ, уже растратилъ свои силы.. Его пѣсенка уже спѣта... да, спѣта!..
Отъ этой мысли Павлу Львовичу стало опять такъ холодно, жутко. Ему во что бы то ни стало захотѣлось вырваться изъ этой тьмы, не слышать раздражающаго шороха елей, уйти отъ гнетущихъ думъ...
-- Эй, ямщикъ! Въ Чистыхъ Полянахъ поверни къ Черновымъ!-- крикнулъ онъ.
--