Дѣвушка говорила такъ горячо, смотрѣла на него такъ преданно, съ какимъ-то затаеннымъ, робкимъ вопросомъ, что Павлу Львовичу стало ясно все... "Что же?.. Вѣдь, еще не поздно... Она еще свободна", пронеслось у него въ головѣ: "Вѣдь стоитъ только сказать слово... одно слово"...
Но это "слово" такъ и не сказалось. "Блажь все это, минутное настроеніе... Пройдетъ!" -- рѣшилъ онъ.
-- Э-эхъ! Марья Михайловна! Измѣнили вы намъ... Не ожидалъ-съ!-- произнесъ только онъ съ невольной досадой.
-- Что дѣлать... тяжело стало...-- прошептала она.-- Все одна... все одна... А тамъ будетъ хоть свой уголъ... своя семья... Вы хорошій, добрый... Вы поймете...
-- Да, да! я понимаю, понимаю...-- отвѣтилъ онъ, въ послѣдній разъ крѣпко пожимая ея руку.
Съ тѣхъ поръ прошло уже нѣсколько лѣтъ. Хотя Черновы жили въ селѣ того же уѣзда, гдѣ служилъ Павелъ Львовичъ, но онъ избѣгалъ встрѣчи съ ними: зачѣмъ тревожить старое?..
Но забыть это "старое" онъ все-таки не могъ. Въ тяжелыя минуты, когда одиночество давило его особенно сильно, ему нерѣдко вспоминался образъ дѣвушки съ заплаканными глазами, которые смотрѣли на него съ затаеннымъ, тревожнымъ вопросомъ...
Вспомнился онъ и теперь, подъ вліяніемъ этой ненастной ночи, этой непроглядной тьмы...
III.
Въ столовой, куда вошелъ Павелъ Львовичъ, стоялъ дѣтскій визгъ, плачъ, крикъ...