"Да вамъ самимъ, моя родная" сказала жена бывшаго Городничаго, вслушавшись въ слова помѣщицы, по моему щету вѣрно семдесятъ."
-- Вы, сударыня, не можете этого знать. Стало быть вы были у меня на крестинахъ?-- иронически отвѣчала помѣщица.
"Какъ на крестинахъ?" вспыливъ возразила Городничая: "неужто я старѣе васъ лѣтами?"
-- По моему щету, вы постарше; я помню, что во время Пугачева, вы были уже взрослою дѣвицею, а я была еще ребенкомъ.--
"Нѣтъ, милостивая государыня, я вамъ докажу..."
-- Кутью объ упокоеніи души усопшаго прикажете подать?-- смиренно спросилъ слуга, вошедъ въ гостиную.
"Подавай!" сказала Кривдина, усѣвшаяся подлѣ Лилова и не вникавшая въ разговоръ дамъ; одинъ только возгласъ слуги обратилъ ее вниманіе.
Подали кутью; всѣ гости поднялись съ мѣстъ и каждый изъ нихъ, перекрестясь и пожелавъ покойному лучшей жизни въ будущемъ мірѣ, съѣлъ по доброй ложкѣ.
-- Не подавилась!-- подумала помѣщица, когда вдова съ благовѣніемъ проглотила ложку кутьи.
Вся молчало; но когда подано было кушанье, то священникъ, благословивъ трапезу, выпивъ передобѣденную рюмку, въ краткихъ, но сильныхъ словахъ, сказалъ рѣчь ко всему собранію, въ которой ясно доказалъ, что сожалѣніе о Васильѣ Ивановичѣ совершенно неумѣстно, что возвратить потери не возможно и гораздо лучше заняться ясгивого и питіемъ за упокой души его.