Мужчины курили папиросы, сигары, но в двухэтажном зале дым так быстро и незаметно улетучивался, что обычного запаха перегорелого табаку не было вовсе; дышалось свободно, и только легкие, невесть откуда взявшиеся струи нагретого воздуха, приносили разнеживающий аромат духов.
-- Когда-то, -- начал Гнездов, покончив с закуской, и снимая с шеи салфетку, -- закуска здесь была замечательная! Собственно, ради закуски стали сюда ходить! Закусить и идти обедать в другое место!
-- Вы известный чревоугодник -- заметила Агния.
-- Грешен, матушка! -- наклонил плешивую голову Гнездов, и она сверкнула, как хорошо отполированная слоновая кость, -- грешен, что говорить.
-- А знаете, господа, ведь это большой предрассудок! -- начал доктор.
Губы его были полуоткрыты и красны, глаза сверкали плотоядным огоньком; видно было, что восемь рюмок английской горькой подействовали на него.
-- Что предрассудок?
-- А вот это все! -- махнул он на остатки закуски, -- тут много, если не все, лишнее. Человеку полагается очень мало...
-- Смотрите! Вы замарали рукав в провансале! -- заметил Гнездов, -- господа, в последние минуты старого года, я полагаю, можно было бы избрать другую тему для беседы?
-- В провансале? Возможно... очень возможно! -- вытирался салфеткой доктор -- но... позвольте вам возразить... Разве мы собрались говорить на темы? В таком случае я не знал... Простите! Простите великодушно, не знал.