"Экой вздор какой лезет в голову,-- поймал себя Иван Александрович: -- на карте вся последующая жизнь, а я о пальто! Ну, принесут, ну и черт с ним! Нужно придумать, как и что... Объясниться с Женей? Опять слезы, жалобы, игра в благородное негодование и дутье на целую неделю... Да и на что мне, если я сам вижу?.. А что я вижу? Какому-то негодяю вздумалось оклеветать жену, а я и поверил. Положим, я не поверил... А что же нужно, чтобы поверить? Нужно прикинуться незнающим, а между тем следить... Тьфу, какая мерзость! Да и зачем? Ведь не развода же я добиваюсь... Достаточно потерять веру в человека... Но вот что: люблю ли я ее или нет? Черт знает,-- кажется, люблю больше, чем прежде. Это какая-то особая, ревнивая любовь: любишь и ненавидишь, и хочется быть там, подле!.."
В состоянии полнейшей умственной апатии, в каком бывает человек много думавший и не пришедший ни к какому решению, Иван Александрович, не замечая того, шел по направлению к городу. Лес и поле остались далеко позади, по дороге начали встречаться дачи, постоялые дворы, трактиры, замелькали ряды фонарей, задребезжали дрожки. Звонок конно-железки, раздавшийся над самым ухом Ивана Александровича в то время, когда он заносил ногу на подножку пролетки, заставил его вздрогнуть и прийти в себя.
-- Что же это я делаю? -- спрашивал он себя, откинувшись в глубину поднятого верха пролетки и рассеянно глядя в спину извозчику.-- Зачем я еду? Я мог переночевать в гостинице, а утром...
Но мысль о том, что и как нужно сделать утром, плелась лениво и бессвязно.
"Буду думать о другом! -- решил он.-- Вот я приеду и застану их вместе. О, тогда руки развязаны, тогда можно кончить все разом!"
Он с усилием придумывал слова и строил речи, которые будет говорить. Ему припомнился акт французской пьесы, где муж застает жену с любовником. Чрезвычайно умно, с достоинством говорил муж, и его речи производили сильное впечатление на зрителей. Вот так же будет вести себя и он... "Евгения Михайловна,-- скажет он,-- вам угодно было..." или: "Вы решились изменить долгу..."
И вдруг мысли Ивана Александровича приняли крутой оборот.
-- Э, черт! -- воскликнул он,-- что мы за маркизы XVIII столетия! Я простой, русский человек, труженик, работающий по четырнадцати часов в сутки, стану еще деликатничать! Недаром крещусь двухпудовой гирей: он у меня своим медным лбом... А этой дряни... Дряни? -- укоризненно заметил он себе.-- Эх, Иван Александрыч, Иван Александрыч!.. Извозчик! -- крикнул он, дрожа от злости,-- как ты едешь, черт тебя побери?! Пошел скорее!
"Ах, боже мой, боже мой, что же это со мною? И зачем я читал проклятое письмо?"
Извозчик медленно подъехал к подъезду. Иван Александрович медленно, как старик, сошел с пролетки и медленно стал взбираться по лестнице. У дверей квартиры он постоял в раздумье и нерешительно позвонил; потом, войдя в переднюю, снял пальто на руки горничной и медленно прошел в кабинет.