Опустившись в кресло перед письменным столом, Иван Александрович сжал ладонями оба виска и долго, бессмысленно смотрел на порт-папье -- подарок жены, потом медленно перевел глаза на портрет жены. Тонкая, воздушная фигура молодой женщины словно выступала из бархатной рамки портрета; вздернутый носик и смеющиеся глаза точно поддразнивали, говоря: "Вот какая я веселая! Хочу смеяться, любить, жить не задумываясь, а ты... ты -- рабочая лошадь!"
-- У ней губы чересчур пухлые! -- пробормотал Иван Александрович.-- Признак чувственности! А я не замечал раньше!
Он встал, с громом откатил кресло и, отойдя в слабо освещенный угол, лег на диван. Он лежал долго, ни о чем не думая, рассматривая рисунок обоев. Рисунок был нелеп, да и все, вся жизнь была нелепа!..
В тишине монотонно стучали каминные часы; из дальних комнат, где была прислуга, слабо доносился шорох и отрывочные слова. Иван Александрович поднялся с дивана, отошел в угол и нажал пуговку звонка.
Вошла горничная. Ивану Александровичу показалось, что она бросила на него любопытный взгляд.
-- Дома барыня? -- спросил он.
-- Никак нет-с,-- отвечала та.--- Прикажете подавать ужинать?
Иван Александрович ничего не сказал и начал ходить по кабинету.
Горничная, подождав немного, вышла.
"Сейчас будет передавать свои впечатления кухарке,-- подумал Иван Александрович,-- барин пришел сердитый, не велел ужина подавать, спросил: "Дома ли барыня?", а барыня-то тю-тю! И обе будут смеяться и над ним, и над женою, а утром все лавочники будут знать..."