-- Тогда отдай ей ее божество! Зачем ты отнял его?
Главный евнух быстро поднялся с колен. По широкому, с приплюснутым носом, черному, лоснившемуся лицу пробежала лукавая улыбка.
-- Разве всемогущий повелитель хочет, чтобы она всегда грустила и плакала? И чтобы, вместе с нею, грустили также и остальные женщины? -- спросил он.
Халиф задумчиво смотрел в одну точку.
-- Кто поручится, что ее примеру не последуют другие? Ведь примеры заразительны... -- продолжал евнух, -- у многих есть свои божки, но они успели позабыть их, и слава Аллаху! А если некоторые и не позабыли, то, не видя поощрения, чувствуя над собою гнет постоянного надзора, не смеют не только говорить, но и думать, вспоминать, и только она одна... Нет, всемогущий повелитель, свет моих глаз, осторожность повелевает лишить эту женщину навсегда ее каменного божка, чтобы она скорее о нем позабыла.
-- Да, ты прав! -- сказал халиф, отрываясь от своей задумчивости и останавливая на широкой, согбенной фигуре старшего евнуха благодарный взгляд, -- сделай, как найдешь лучше, как знаешь!
Евнух вытянулся во весь рост, взял каменную фигурку и спрятал ее в одну из бесчисленных складок своей одежды...
VII.
Но едва он вышел из внутренних покоев дворца, как услышал страшный шум, крики, и увидел смятение придворных и слуг.
Все куда-то бежали растерянные, перепуганные, размахивали руками, и из бессвязных отрывистых криков и сообщений главный евнух с трудом мог понять, что из дворца исчезла голубоокая одалиска.