VI.

-- Всемогущий повелитель, ты, которому принадлежат народы и страны севера и юга, востока и запада, дай мне слово, владыка, что не будешь гневаться на меня, не сочтешь великою дерзостью, если я выскажусь не от себя, а словами юноши, недавно схваченного с оружием в руках, и казненного твоими палачами?

-- Все более и более удивляешь ты меня странностью своих речей, но ты просишь, и я даю слово! -- сказал халиф.

-- Я должен оговориться, всемогущий, что не совсем понял то, о чем говорил этот недостойный, обезглавленный труп которого был брошен на растерзание диким зверям, но он говорил так горячо, так искренно, что убедил меня в том, что он всему этому верит, как непреложной истине... Он говорит, что будто бы родину, как мать, можно любить только тогда, когда она благая и справедливая... Он дошел до такой необузданной наглости, что сказал, -- не знаю уже, как повторить тебе это, -- что родина это не ты, и не то, что делаешь ты, и твои приближенные, а та мать, которая справедлива ко всем без различия, -- своим и чужим, -- та, которая, не лишая никого наивысшего в мире блага -- прав человека, -- дает возможность всем без исключения жить свободно, и потому счастливо ибо, -- вот это уже мне было вовсе непонятно, -- ибо свобода есть наивысшее счастье человечества.

-- Что ты мне рассказываешь о каком-то безумце и его бреднях! -- воскликнул халиф, -- разве о нем пришел ты ко мне с докладом? Ты хотел сообщить что-то о женщине!

-- Но и женщина, о, владыка, думает и исповедует то же, что этот казненный! Ведь и она родилась жила как тот, в свободной стране! В стране, где царит всеми соблюдаемый никогда, никем, ни под каким предлогом не нарушаемый закон. Там она была счастлива, весела и довольна, как рыбка в безбрежном море! Но ты взял ее к себе, и, по ее разумению, лишил счастья, так как здесь она видит и испытывает противоположное тому, что привыкла видеть там, с чем она сочеталась, сроднилась! Мне все это кажется чуждым и непонятным, но мудрость учит нас понимать душу каждого человека. И я понял теперь, почему женщина так ревниво оберегает своего божка, потому, что он ее бог, он то, что напоминает ей о свободе, родину, свободу... И когда она поет и плачет над ним, -- она тоскует.

Халиф взял со стола каменную фигурку, и протянул ее евнуху.