Женщина пела длинную, заунывную песню, такую же бесконечную, как северные ночи ее страны, и заунывную, как песни осеннего ветра стучащегося в ставни маленьких, бедных хат... И когда песня кончалась, и слезы выступали на прекрасные, голубые глаза женщины, она целовала каменную фигурку человека, и в трогательной грусти прижимала ее к щеке...
"Она сумасшедшая! -- сказал сам себе черный раб, -- в первый раз в жизни вижу, чтобы женщина ласкала... камень!".
Евнух задвинул полог и отошел с намерением сообщить халифу о безумии его голубоокой одалиски, и о том, что он, наконец, узнал причину ее тоски... И вдруг задумался, и, задумавшись, стал опускаться по мраморным ступеням дворца в сад.
Была ночь, и в широком кусте распустившихся роз пел соловей.
Но главный евнух не любил соловьиного пенья; слуху его приятнее были стоны истязаемых рабов и рабынь; кроме того, всякие песни отвлекали от государственных дум и мешали сосредоточиться...
Поэтому черный человек три раза хлопнул в ладоши и крикнул:
-- Кш!
Соловей испугался, замолк и улетел, а в голове евнуха зароились новые мысли...
V.
И вот, однажды, когда голубоокая женщина вместе с другими пошла купаться в мраморный бассейн, наполненный согретой водой горных ручьев, чистых, как слеза младенца, а своего каменного божка спрятала в укромном уголке, главный евнух, исполняя свою обязанность, подсмотрел в отверстие полога, куда была спрятана каменная фигурка, и выкрал ее.