Голубые майские сумерки сгущались. Сучья деревьев сливались в один общий контур. На островке белое пятно дворца казалось каким-то одиноким, заброшенным, запущенным храмом. Неяркие трепетные огонечки зажигались в домиках то тут, то там. Чаще причаливали и отчаливали освещённые приветными огоньками пароходы, как ульи, полные весело жужжавшей пестро-разодетой гуляющей публикой.
У раскрытого окна кабинета, на фоне голубых сумерек, темным силуэтом вырисовывался профиль Балаева с трубкой в зубах. И этот строгий профиль с высоким лбом, увенчанным шапкой волос, и так удачно гармонировавшая с ним английская трубка производили какое-то неотразимое властное впечатление на Евгению Павловну: она и боялась этого человека с его загадочно-уставившимися на нее потемневшими глазами, с его чуть заметной иронической улыбкой на тонких губах, и в то же время тянулась к нему каким-то непонятным, сладостным чувством.
-- Становится сыро. Вы простудитесь. Нужно закрыть окно.
Так странно, резко, словно из другого, не здешнего мира прозвучал его голос.
-- Нет, нет! -- воскликнула она, -- не надо! Так хорошо! И эти огоньки, река, пароходы, и высокое бледное небо!.. Говорите, говорите о картине... говорите еще что-нибудь... Только неужели... натурщицы... наёмные женщины... их нужно нанимать?.. Кто они? Откуда они?
-- Кто бы они ни были, не все ли равно? -- резко, почти грубо прозвучал его голос, -- однако, окно-то закрыть нужно!
Он протянул руку и его рука встретилась с её, лежавшей на подоконнике. Он поднял эту маленькую, почти детскую ручку и медленно поднес к губам.
-- Ведь, вот вы, -- начал он, улыбаясь, не выпуская её руки и сжимая ее, -- с такой античной ручкой, с таким дивным торсом и прелестной головкой, при всем уважении к искусству, не стали бы позировать художнику, кто бы он там ни был, не только я, начинающий, не правда ли?
Он все держал её руку, и, время от времени, все сильнее и сильнее прижимал к губам.
Она молчала. Мелкая, едва ощущавшаяся дрожь пронизывала все её тело, голова пылала, мысли мешались, и, по мере того, как Балаев с постепенной нежностью овладевал обеими её руками, её станом, ей казалось, что она, несмотря на внутренний протест, на сопротивление всего её существа, -- все стремительнее и стремительнее, все неуклоннее скользит и погружается в какое-то неопределимое, неощутимое и неудержимо притягивающее к себе ничто...