V.

С этой поры начались для неё мучения. Из боязни проявить особенную нежность к сыну и тем возбудить подозрения в муже, -- она начала холодно, а подчас и неприязненно относиться к ребенку, а когда такого рода отношения становились слишком резкими и заметными для Петра Сергеевича, -- новая боязнь, боязнь того, что муж догадается об истинной причине её холодности к ребенку, -- охватывала душу Евгении Павловны, и она круто меняла свое поведение.

Счастливый возраст ребенка спасал его от сознательного отношения к последствиям испытывавшихся Евгенией Павловной душевных мук. Ребенок рос веселым, жизнерадостными здоровым, радовал сердце Петра Сергеевича, а втихомолку наблюдавшая за ним изо дня в день мать находила, -- быть может, больше созданные расстроенным воображением, подсказанные самовнушением, -- все новые и новые черты сходства с случайным виновником его жизни.

К внешнему сходству, к внешним манерам держаться, -- напр., ерошить свои густые, огненно-красные волосы в моменты нерешительности, затруднения в чем-либо, -- к ужасу Евгении

Павловны в ребенке понемногу стали прибавляться черточки, напоминавшие некоторые особенности характера художника. Ребенок был мечтателен, быстро воспламенялся какою-нибудь идеей и так же быстро охладевал, у ребенка не по летам рано начал развиваться художественный вкус, художественное понимание, все красивое привлекало его, возбуждало в нем восторг, голубые глаза загорались, искрились, и, желая высказать свои чувства, путаясь и теряясь, он становился в колени матери, и, подняв кудрявую голову, глядя ей прямо в глаза, спрашивал:

-- Мама, ты ведь будешь покупать мне что-нибудь на елку, да? Ну, так купи мне лошадь... деревянную, конечно, но, чтобы у ней рот был раскрыт, и там удила... серебряные, непременно серебряные... а лошадь серая, большая, и чтобы седло настоящее, кожаное, и стремена тоже серебряные, красивые. И лошадь красивая, и седло, и стремена, все, все чтобы было красивое! Да, мама? Да? Ну, что же ты молчишь? Скажи: да!

-- У него большие эстетические наклонности! -- сказал однажды Петр Сергеевич, вглядываясь в рисунок, вложенный ему в руку Сережей, -- у бабушки хоть и кривое немного лицо, но шугай очень хорош, а кусочек золотой бумаги на подоле -- просто великолепен.

-- У старух всегда кривое лицо! -- серьезно заметил Сережа.