- Петръ Селиверстовичъ, - началъ Иванъ, - вотъ вы говорите: кто велѣлъ новую мельницу ставить? А не ваши были эти слова: "ну, что-жъ, ставь"!.. Не ваши?
- Не знаю, не помню! - отвѣчалъ Глоткинъ.
- Оно правда, на эти слова ваши у меня бумаги не было! - съ горечью сказалъ Иванъ, - да вѣдь могъ-ли я тогда знать, что у васъ все будетъ на бумагѣ!
- Все на бумагѣ, все! - подтвердилъ Глоткинъ, - иначе нельзя: очень много мошенниковъ нынче развелось.
- Много, ваша правда, Петръ Селиверстовичъ! - сказалъ Иванъ. - Отчего же вы тогда молчали, Петръ Селиверстовичъ, отчего же вы тогда не сказали: "Иванъ, поѣдемъ къ нотаріусу, заключимъ бумагу? Вѣдь вы и тогда, должно быть, думали то же, что теперь, т. е. что много мошенниковъ развелось, такъ что же вы тогда-то себя не ограждали? Или, можетъ, вы ужъ и тѣмъ ограждены, что между нами бумаги нѣтъ? Или, можетъ, вамъ та бумага и не была нужна, а нужна была мнѣ. Можетъ, вы думали, что она, бумага-то эта, вамъ во-вредъ, а мнѣ только на пользу? А я, вотъ, ни о чемъ объ этомъ не думалъ, никакъ себя не ограждалъ, не оберегалъ, а зналъ, что мельница намъ обоимъ будетъ на пользу, да не намъ однимъ, а всему округу, и строилъ. Да какъ строилъ-то, Петръ Селиверстовичъ, съ заботой, іъ любовью, съ молитвой строилъ! Вотъ какъ!... Строилъ и молился: "Господи Боже, Владыко нашъ, помоги и устрой, чтобы все было прочно, крѣпко, хорошо, чтобы на долгіе годы годилось, чтобы Божья благодать на моей стройкѣ была!" Строилъ я, Петръ Селиверстовичъ, эту мельницу, и себя, и своихъ не жалѣлъ, никого и ничего не жалѣлъ!.. Самъ себя, свою и братнину сиротскую семью на сухоѣденьи держалъ, - хлѣбъ да квасъ, да лукъ съ рѣдькой - вотъ была наша ѣда!.. Конь былъ у меня любимый, сѣрый, на которомъ къ вамъ пріѣзжалъ, - его продалъ. Шубу братнину, - память о покойникѣ, - тоже продалъ, свою шубу, сани, полость, все, все продалъ, да еще въ долгъ денегъ взялъ. Все, до послѣдней копейки, убилъ я, Петръ Селиверстовичъ, на эту мельницу, и нѣтъ у меня теперь ничего, ничего нѣтъ! Нищій я, голый остался... И мельницы нѣтъ!..
Голосъ Ивана дрогнулъ. Онъ поднялъ свою большую, тяжелую руку, и тихо и медленно провелъ рукавомъ по глазамъ. У Петра Селиверстовича потухла сигара. Онъ чиркнулъ спичку и началъ обжигать на ней со всѣхъ сторонъ сигару, а потомъ сталъ спокойно раскуривать ее и пускать колечки дыма.
- Такъ что-же, Петръ Селиверстовичъ, - заговорилъ Иванъ, - нешто и впрямь мельницы нѣтъ? Бумаги нѣтъ, и мельницы нѣтъ? Такъ, что-ли?
Глоткинъ молчалъ, только попыхивалъ сигарой.
- На неправое дѣло, значитъ, и управы нѣтъ? - продолжалъ Иванъ, - и правды не у кого искать? Ободрать, значитъ, можно человѣка кругомъ, и ничего, - позволяется потому, что бумаги нѣтъ?
- Послушай, ты! - прикрикнулъ Глоткинъ, - я уже тебѣ разъ сказалъ, что если ты будешь много говорить, то я съ тобою поступлю, какъ слѣдуетъ! Понялъ?.. Ну, и уходи!