-- Чтобы Зинаида Аполлоновна поскорее отправилась бай-бай! -- подхватил Экштейн.
-- Что делать, придется покориться вашему желанию, да и правда, у меня сегодня голова что-то несвежа.
Зиночка медленно встала, протянула гусару руку, на которой он запечатлел почтительный поцелуй, и скрылась за портьеры.
Утро, и далеко не раннее, застало Зиночку еще в постели. Она проснулась не столько от шума, доносившегося с улицы, сколько от веселого солнечного света, заполнившего ее спальню. Никакие занавески, драпировки не могли спрятать солнечных лучей, проникших в комнату и забегавших зайчиками на дорогих штофных обоях.
И это уже были лучи не зимнего солнца, они грели, вливали в человека какие-то новые, вешние силы. Зиночка позвонила горничную и приказала дать одеться.
-- А сегодня как на улице тепло, -- сообщила та, -- с крыш тает, извозчики на дрожках поехали, лужи везде!
И в этом сообщении и в круглом молодом, веселом липе горничной, и в запахе свежего воздуха, слышавшегося от ее платья, Зиночке передалось что-то до такой степени радостное и весеннее, что она вопреки обыкновению быстро соскочила с постели, звякнув стальными пружинами матраца, и бросилась к умывальнику.
-- Поздно вчера ушел Рудольф Карлович? -- спрашивала Зиночка в антрактах между фырканьем и брызганием холодной водою.
-- Нет-с, сейчас же как вы ушли! Они ведь с восьми часов у нас.
"Бедный жених, -- подумала Зиночка улыбаясь фигуре маленького гусара, -- вчера ему был произнесен окончательный приговор! Не спасут его никакие имения и капиталы и что у него еще там есть от полной отставки! По правде говоря, мне не жаль его! Вот если бы Зерницын..." Зиночка снова поймала себя на чувстве сердечного расположения к художнику, и опять на нее напала такая ленивая задумчивость, что она в одной легкой юбочке села на кушетку, вытянула стройные, обутые в восточные туфельки ноги и вперила в пространство остановившийся взгляд голубых глаз.