-- В самом деле, что не дойти. А снег-то все валит и валит! Фонарь-то без одного стекла, -- прижмите этой стороной к себе, а не то задует.
Репьев взял на прощанье маленькую холодную ручку Анны Яковлевны и сказал:
-- Засыпает?
-- Засыпает, засыпает! -- тихо вздохнула она.
-- Ну, Бог даст, совсем засыплет!
Белобровов стоял на крылечке в распахнутой тужурке, без шапки, ерошил густые, белокурые волосы и говорил, как-то странно захлебываясь:
-- Ничего! А я люблю! Я люблю, когда сыплет! А вот еще, когда метель поднимется, ни зги не видно, и в лесу ветер между деревьями визжит! Или вот еще, когда в трубе. Важно! А впрочем покойной ночи, пойду домой.
-- До свидания, -- сказал Репьев, дотрагиваясь до холодной, как мрамор, руки Анны Яковлевны.
-- Покойной ночи!
Репьев пошел по снежной дороге, фонарем освещая путь на расстоянии трех шагов впереди. Желтая полоска света ложилась на груды пушистого, мягкого снега, в ней мелкими бриллиантиками сверкали легкие снежинки; остальное пространство дороги, кусты и лес по обе ее стороны, усадьба Репьева, другие усадьбы, деревня, станция железной дороги, весь мир, -- все тонуло во мраке.