(Картинка съ натуры).
Мы выѣхали на широкое, пыльное шоссе, по которому, безъ перерыва, тянулся народъ. Шли попарно, и въ одиночку, и группами въ нѣсколько человѣкъ, и, казалось, конца не будетъ этой вереницѣ людей. Судя по костюмамъ и лицамъ, большинство были мѣщане, мелкіе торговцы, прислуга, ремесленники, отставные солдаты и прочій мелкотравчатый, такъ называемый "угловой" людъ. Нѣкоторые имѣли видъ настоящихъ паломниковъ, съ загорѣлыми, почти бронзовыми лицами, босые, съ котомками за плечами и длинными суковатыми палками въ рукахъ. Они шли ровной походкой привычныхъ пѣшеходовъ, опустивъ головы въ суровомъ молчаніи. Насъ поразило обиліе женщинъ, преимущественно пожилыхъ и крайне болѣзненныхъ на видъ, во всемъ черномъ, въ какихъ-то уродливыхъ, старомодныхъ чепцахъ... Какъ рѣдкое явленіе попадалась какая нибудь миловидная дѣвушка въ туго накрахмаленномъ ситцевомъ платьѣ съ бѣлымъ шелковымъ платочкомъ на головѣ. Дѣвушку сопровождалъ обыкновенно молодой человѣкъ въ новомъ сюртукѣ, мѣшкомъ сидѣвшемъ въ таліи и въ новомъ картузѣ. Но и у молодежи лица были серьезныя, и та не позволяла себѣ ни разговоровъ ни улыбки.
Городъ остался позади. Въ сѣромъ туманѣ жаркаго утра тонули контуры церковныхъ куполовъ и черныхъ фабричныхъ трубъ. Воздухъ былъ удушливо зноенъ. По шоссе, въ облакахъ пыли, двигались экипажи самыхъ разнообразныхъ конструкцій: тащился городской извощикъ съ сѣдокомъ-франтомъ въ цилиндрѣ и пестромъ галстухѣ; скрипя и громыхая ползъ дилижансъ, какъ Ноевъ ковчегъ набитый публикою; трусила крѣпкая купеческая телѣжка съ возсѣдавшими въ ней купцомъ съ купчихой; шагомъ тянулась ломовая "качка" съ наколоченными вдоль неоструганными досками, долженствующими "для удобства публики" изображать сидѣнія; обгоняя и обдавая пылью всѣхъ, лихо мчалась на резиновыхъ шинахъ собственная пролетка и въ ней, пестря лентами и цвѣтами на шляпкѣ и сверкая брилліантами, покачивалась какая нибудь сорокалѣтняя купеческая вдова.
Чѣмъ, больше подвигались мы къ селу, тѣмъ все болѣе и болѣе попадалось народу; пѣшеходы уже не довольствовались узкой придорожной тропинкой и брели по шоссе, замедляя движеніе экипажей. Вдоль дороги уже начинали попадаться пикеты нищихъ и разстояніе между этими пикетами замѣтно уменьшалось.
-- Подайте милостыньку, Христи ради! раздавались жалобные вопли,-- подайте, благодѣтели, слѣпенькому!
И рядомъ со слѣпцомъ, глядѣвшимъ впередъ незрячими очами, протягивавшимъ руку съ чашечкой и бормотавшимъ: "подайте слѣпенькому",-- въ благородной позѣ испанскаго гидальго,-- одну ногу далеко впередъ, другую назадъ, упираясь рукою въ бокъ,-- стоялъ интеллигентнаго вида субъектъ и, ни слова не говоря, обдавалъ каждаго проходившаго выразительнымъ взглядомъ. Надо полагать, что такой субъектъ считалъ совершенно излишними какія бы то ни было просьбы: каждый долженъ былъ видѣть его истрепанные, даже просто истерзанные, ботинки съ торчащими наружу пальцами, панталоны съ бахромой, оборванное, неопредѣленнаго цвѣта пальто, наглухо застегнутое у подбородка, каждый долженъ былъ понять, что подъ пальто, кромѣ голаго, грѣшнаго тѣла, ничего больше не имѣется и, понявъ все это, во-очію убѣдиться, до чего можетъ дойти "благородный" человѣкъ, невинно пострадавшій на службѣ.
Десять шаговъ дальше,-- и мы видимъ другого нищаго: это странное существо,-- получеловѣкъ, полузвѣрь, существо ходящее на четверенькахъ и мычащее что-то такое, чего понять нѣтъ никакой возможности. Еще нѣсколько шаговъ и въ маленькой, ручной телѣжкѣ полулежитъ другое существо,-- лохматое, бородатое, съ идіотскимъ выраженіемъ безцвѣтныхъ, какъ у варенаго судака, глазъ. Кто то на ходу бросилъ въ телѣжку кусокъ ситника, существо вдругъ оживилось, зашевелилось, схватило ситникъ въ обѣ руки и, не поднимая ко рту, наклонясь, пожираетъ его съ аппетитомъ голоднаго звѣря. А вотъ совершенно апостольская фигура слѣдующаго по порядку нищаго: характерная голова съ крутымъ лбомъ, на лысомъ, пожелтѣвшемъ, какъ пергаментъ, черепѣ не менѣе характерная шишка; вѣтеръ колышетъ длинную, изжелта-бѣлую бороду старика. Выраженіе изборожденнаго морщинами, обвѣтрившагося лица -- дѣтски простодушное; изъ-подъ нависшихъ клочьями бровей голубые глаза ласково смотрятъ на проходящихъ...
Паломники поспѣшно стекались къ тому мѣсту, гдѣ изъ-за купы деревьевъ возвышался бѣлый съ колоннами храмъ, вокругъ котораго уже колыхалось цѣлое море головъ. Берега рѣчки, протекавшей неподалеку отъ церкви, широкій мостъ, площадь передъ церковью,-- все было залито народомъ, все пестрѣло сочетаніемъ всевозможныхъ цвѣтовъ женскихъ шляпокъ и платьевъ, яркихъ бабьихъ платковъ, зонтиковъ, картузовъ и "котелковъ". Слѣва, сейчасъ же за мостомъ, бѣлѣлся длинный рядъ палатокъ съ дѣтскими игрушками, пряниками и сластями; внутри нѣкоторыхъ палатокъ на-скоро сооружены были длинные столы со скамьями, предназначенные для угощенія паломниковъ чаемъ. Для этой цѣли, за палатками, у канавы, дымились громадные, выше человѣческаго роста, самовары. Желающихъ пить чай покуда оказывалось немного, да и тѣ немногіе пили торопливо, обжигаясь горячей жидкостью и прислушиваясь, не отошла ли обѣдня.
При всемъ желаніи мы не могли попасть въ часовню; около часа простояли мы передъ ней, наблюдая такую давку, что страшно становилось за человѣческія кости. Десятка полтора городовыхъ съ полицейскимъ офицеромъ едва сдерживали напоръ толпы. У входа видна была только медленно колыхавшаяся масса головъ и поднятыя вверхъ на палки и зонтики шляпы и фуражки. Съ четырехъ часовъ утра, едва открыли часовню, толпа не рѣдѣла, а, наоборотъ, только сгущалась. У выхода колыхалась такая же толпа, пытавшаяся проникнуть въ часовню съ другого конца.
-- Нельзя отсюда! Здѣсь выходъ! Обойдите! Господа, нельзя! надрывался отъ усилій остановить толпу атлетическаго сложенія городовой, но толпа все напирала, напирала; городовой охрипъ, озлился, отъ словъ перешелъ къ дѣйствію и подъ конецъ такъ изнемогъ, что его смѣнилъ свѣжій городовой.