-- Да нельзя-же, господа! Потрудитесь обойти! Входъ съ другого конца! Бабушка, ты куда? вѣжливо началъ новый городовой, а черезъ четверть часа уже кричалъ охрипшимъ голосомъ.
-- Ты куда! Назадъ! Говорятъ тебѣ нельзя! Эй, ты, рыжая борода, куда лѣзешь! Тетка! Гов-вво-рятъ т-тте-бѣ!..
-- Гони! кричалъ у часовни полицейскій офицеръ,-- словъ не понимаютъ!
Но толпа все прибывала и прибывала и, какъ мнѣ казалось, просто давила тѣхъ, которые, по обѣщанію, ползали вокругъ часовни на колѣняхъ. Съ этими ничего нельзя было сдѣлать; по двое, по трое, нескончаемой вереницей ползли они на голыхъ колѣняхъ прямо по песку и каменьямъ. Изнеможенные, покрытые потомъ и пылью, съ страдальчески вытаращенными глазами они все ползли и ползли, цѣпляясь другъ за друга. Со всѣхъ "угловъ", подваловъ и чердаковъ сошелся сюда этотъ полуголодный, удрученный болѣзнями людъ. Каждый изъ этихъ несчастныхъ навѣрное полжизни ходилъ по докторамъ и лечебницамъ, по мѣсяцамъ лежалъ въ больницахъ, не вылечился. Тяжело было впечатлѣніе отъ этого торжественнаго шествія человѣческихъ недуговъ, но самое тяжелое и самое главное было еще впереди и о немъ, конечно, не догадывался мой спутникъ -- очень толстый и очень нервный Андрей Карловичъ. Онъ сидѣлъ въ палаткѣ на длинной скамьѣ передъ столомъ, залитымъ чаемъ и кофе и перепачканнымъ остатками снѣди, и благодушно покуривалъ сигару. Неподалеку, на травѣ, спрятавъ голову въ руки, спала молодая женщина. Подлѣ двѣ старухи деревянными ложками ѣли какую-то мутную похлебку, а позади нихъ -- неопредѣленнаго вида субъектъ въ изодранномъ пиджакѣ и опоркахъ на босую ногу стоялъ въ задумчивой позѣ и смотрѣлъ въ толпу. На грязномъ, отекшемъ лицѣ субъекта написано было что-то въ родѣ ожиданія: "когда-же, молъ, начнется давка?". Признаюсь, я не безъ опасенія отодвинулся отъ него...
Смутный говоръ шелъ въ толпѣ, кишѣвшей вокругъ насъ. Богомольцы дѣлились своими впечатлѣніями. "Угольный" людъ, очевидно, чувствовалъ себя прекрасно на свѣжемъ воздухѣ.
-- Купите, баринъ, житіе мученицы Параскевы!
Передо мною выросъ субъектъ совершенно ярестантскаго вида. Даже пальто, длинное и сѣрое, напоминало нѣсколько арестантскій халатъ. Лицо у этого человѣка было обритое, желтое, съ впалыми, проницательными глазами, носъ и подбородокъ заострившіеся, движенія его были медленныя, болѣзненныя. Я смотрѣлъ на этого человѣка и думалъ: сколько лѣтъ высидѣлъ онъ въ каменномъ мѣшкѣ, когда, получивъ, наконецъ, возможность гулять на волѣ, по солнцу, и продавать житіе Параскевы, онъ и въ наружности и въ манерахъ сохранилъ еще забитость и робость заключенника?
Только что мы съ Андреемъ Карловичемъ успѣли пріобрѣсти по книжкѣ съ молитвами, а человѣкъ въ арестантскомъ пальто отойти и присосѣдиться къ старухамъ, аппетитно вкушавшимъ похлебку, какъ передъ нами уже стоялъ деревенскій парень, лѣтъ 20, съ деревяннымъ коробомъ, въ которомъ кучками лежали металлическіе образки.
-- Образковъ не надо-ли, господинъ? предлагалъ парень.
-- Какіе-же у тебя образки?