-- Яблоками, что-ли! также равнодушно отвѣчалъ парень, забирая груду вымытыхъ чашекъ и направляясь къ самоварамъ.
-- Пойдемте отсюда! предложилъ я Андрею Карловичу.
-- Пойдемте, пойдемте! обрадовался тотъ.-- ахъ, пожалуйста!
Я взялъ его подъ руку, и мы направились къ мосту. Идти приходилось въ густой толпѣ, и мы подвигались медленно. На мосту полиція разгоняла народъ, не позволяя останавливаться, и мы пошли скорѣе, но за мостомъ снова были затерты толпой. Люди стояли сплошною массой, поджидая крестный ходъ. Въ переднихъ рядахъ я увидѣлъ тѣхъ-же, которыхъ раньше уже подводили къ иконамъ, и хотя больныхъ, по прежнему, съ обѣихъ сторонъ поддерживали подъ руки, но они, повидимому, вовсе не нуждались въ этомъ, такъ какъ вели себя очень спокойно. Между ними стояла и та красивая молодая дѣвушка, которая такъ страшно кричала и барахталась; волосы у ней были, по прежнему, распущены и на шеѣ лежалъ вѣнокъ изъ бумажныхъ розъ. Такіе вѣнки я видалъ на многихъ женщинахъ.
Съ трудомъ пробрались мы за мостъ и остановились перевести духъ. Картина, представившаяся намъ, была чрезвычайно характерна и грандіозна. Все видимое пространство отъ моста до церкви было залито народомъ. Налѣво выдѣлялись бѣлые ряды палатокъ, направо зеленая лужайка и берегъ рѣки были испещрены группами человѣческихъ фигуръ. Прямо, постепенно удаляясь, золотились на солнцѣ кресты и хоругви. Позади насъ въ живописномъ безпорядкѣ раскинулись всевозможные экипажи, начиная съ шикарной коляски и кончая деревенскими телѣгами съ привязанными къ нимъ и жевавшими сѣно толстобрюхими крестьянскими лошаденками. Экипажи, деревья и крыши какихъ-то сараевъ и будокъ были унизаны публикой. Голубое, безоблачное небо и яркое солнце придавали особенное оживленіе, особенную прелесть картинѣ...
Въ послѣдній разъ мелькнули кресты и хоругви, и исчезли. Прекратился и колокольный звонъ. Толпа начала рѣдѣть, разсыпаясь по селу. Подходя къ шоссе, мы увидѣли длинный рядъ нищихъ, стоявшихъ по обѣимъ сторонамъ дороги. Нѣкоторые, протянувъ руки съ чашечками, гнусливымъ голосомъ пѣли духовныя пѣсни. Съ краю стояла отвратительнаго вида старуха, служившая поводаремъ старика съ совершенно вытекшими глазами. Къ старухѣ подходили босоногіе ребятишки въ возрастѣ отъ 7 до 10 лѣтъ и горстями отдавали мѣдныя деньги. Старуха проворно сосчитывала ихъ и съ каждаго гривеника платила ребятишкамъ по двѣ копѣйки. Получившіе свою долю проворно убѣгали обратно. Нѣкоторыми изъ сборщиковъ старуха была недовольна и, не стѣсняясь, при народѣ, ругала ихъ за лѣность. Это было нѣчто вродѣ открытой антрепризы нищенства. Когда мы садились въ дилижансъ, вмѣщавшій всего шесть пассажировъ, слитный гулъ десятитысячной массы людей доносился до насъ съ той стороны, гдѣ были палатки. Уставшіе паломники пили чай, закусывали, покупали дѣтямъ сласти и игрушки; иные усѣяли берега рѣки, расположившись съ посудой и снѣдью, какъ солдаты на бивуакѣ, иные сходили на плоты, пили желтовато-мутную воду и мылись. Кое-гдѣ молодежью затѣвались игры въ горѣлки и чехарду. Какой-то оборванный субъектъ ухарскаго вида въ заломленной на затылокъ барашковой шапкѣ прошелъ мимо насъ, наигрывая на гармоникѣ. Начиналось гулянье...
"Сѣверный Вѣстникъ", No 12, 1890