(Элегія въ прозѣ).
I.
Покосившіеся кресты, заросшія горною травой могилы, массивные, надутые спѣсью мавзолеи, сырые мрачные склепы и всюду чахлая зелень.
Но я люблю кладбища! Я люблю, одинокій, бродить по тучнымъ пажитямъ смерти, то скользя по ослизшей плитѣ съ полустертою надписью о томъ, что "здѣсь погребено тѣло надворнаго совѣтника и кавалера", то присаживаясь на ветхую скамейку съ водруженнымъ противъ нея круглымъ, колеблющимся столикомъ, то забираясь подальше, къ забору, гдѣ зелень свѣжѣе и гуще, и пролеживая по часамъ на дерновой могилѣ, заросшей высокою, волнистою травой.
Я люблю лѣтніе вечера на кладбищѣ, когда кругомъ ни души, сторожъ уже заперъ ограду, кресты и памятники стоятъ, погруженные въ дремоту, нарушаемую то пробѣжавшимъ вѣтеркомъ, таинственно пошептавшимся съ верхушками деревьевъ, то мелодичною трелью скромной пичужки, что пріютилась на ближайшемъ сучкѣ и поетъ свою послѣднюю, вечернюю пѣсню... Прощальный лучъ солнца пронизалъ листву и потонулъ въ свѣтло-голубомъ эфирѣ тихаго безоблачнаго неба, но кругомъ свѣтло, какъ днемъ, и только высоко въ небѣ затеплившаяся вечерняя звѣзда робкимъ мерцаньемъ своимъ знаменуетъ наступленіе ночи.
Люблю я осенніе, сѣрые дни, съ мелкимъ, словно сквозь сито сѣящимся, дождичкомъ, когда все кладбище, съ его крестами и памятниками, кажется закрытымъ воздушнымъ, голубымъ флеромъ, и каждая вѣтка, каждый листъ какъ бы молча роняютъ тихія, печальныя слезы. Тогда горделиво возвышаются обозначившіеся сквозь порѣдѣвшую листву мокрые, блестящіе мавзолеи съ подножіями, покрытыми ковромъ желтыхъ листьевъ, и чернѣются деревянные кресты подъ сѣнью кустовъ и деревьевъ, что склонили надъ ними на половину голыя вѣтви съ вырисовывающимися пучками красной рябины.
Люблю я бродить по кладбищу и въ суровую, снѣжную зиму, когда въ неосвѣщенныхъ солнцемъ мѣстахъ снѣгъ лежитъ голубыми пластами, опушилъ и кресты, и могилы и на узкихъ тропинкахъ звучно скрипитъ подъ ногами. Все сковало морозомъ: и небо, посылающее на землю въ жаркихъ лучахъ солнца жизнь и тепло, и землю, которая, какъ очарованная красавица, заснула подъ холоднымъ дыханіемъ зимы и спитъ съ миріадами тварей, укрывшихся въ ея нѣдры, съ запасомъ могучихъ силъ природы,-- спить, ожидая перваго весенняго дня, первой ласки горячаго солнца.
Медленно, постепенно идетъ весна, но каждый ея шагъ -- побѣда, завоеваніе! Тамъ, высоко, совершается какой-то таинственный переворотъ, и солнце почаще начинаетъ заглядываться на очарованную красавицу-землю, все жарче и жарче становятся его объятія. Постепенно осѣдаетъ и рушится снѣговой покровъ, и все ниже и ниже становится то широкое поле, что привольно раскинулось за кладбищенскимъ заборомъ; а на немъ мало-помалу образуются проталины, и изъ воды, по ночамъ подергивающейся тонкимъ, какъ стекло, льдомъ, торчатъ уже сѣрые кустики прошлогодней травы. И на кладбищѣ, гдѣ-нибудь въ уголку, между могилъ у корня дерева, со стороны, обращенной на югѣ, снѣгъ растаялъ, подъ лучами солнца согрѣлась земля и пустила побѣги молодой ярко-зеленой травки. И что ей морозы, этой слабой, маленькой травкѣ? Повянетъ она, приклонится, а тамъ согрѣетъ ее солнце, и воспрянетъ она къ новой жизни еще лучше, еще зеленѣе! А теплые весенніе вѣтры дуютъ изо дня въ день, нагоняютъ сизыя тучи, что проливаются благотворнымъ дождемъ, сгоняютъ остатки снѣга, и вотъ наступило весеннее царство. Мягкою муравой покрылись могилы и пестрятъ скромными полевыми цвѣточками, изъ рыхлой земли поднимаются и тянутся кверху тонкія былинки кустарниковъ, все гибче дѣлается ивовый прутъ и зеленѣе становится верба,-- распустилась она и развернулась въ блестящіе листочки; распухли почки на березѣ и рябинѣ, а тамъ уже привѣтливо шумитъ все кладбище, подымая къ безоблачному небу кудрявыя верхушки деревьевъ. Весна! она пришла, наконецъ, въ своемъ чудномъ, зеленомъ уборѣ, пышная и могучая, пришла обновить міръ, дать ему любовь и счастье, воскресить надежду, вѣру въ будущее!
II.
Какой скучный осенній день! Я бродилъ по размокшимъ, глинистымъ дорожкамъ кладбища и видѣлъ, какъ умирала природа. О ней плакало хмурое небо дождевыми слезами, и эти слезы не высыхали, только ихъ становилось все больше и больше. Людей хоронили люди и тоже плакали. Опираясь на руку военнаго, прошла молодая, элегантная дама; лицо ея было блѣдно, и она держала у глазъ надушенный батистовый платокъ. Кусокъ чернаго крепа на шляпѣ развѣвался по воздуху и долго потомъ мелькалъ между деревьями... И я подумалъ: "этотъ крепъ будетъ еще свѣжъ и не выцвѣтетъ, когда въ сердцѣ молодой вдовы зацвѣтетъ новая любовь". Прошелъ молодой парень, только что похоронившій жену. Онъ шелъ мрачно, опустивъ голову и рукавомъ поддевки утирая слезы. И я подумалъ: "настанетъ весна, и гдѣ-нибудь въ далекой деревнѣ, куда уѣдетъ этотъ парень, дѣвушки начнутъ водить веселые хороводы, а онъ забудетъ это кладбище съ покосившимися крестами, забудетъ ту, которую оставилъ здѣсь, потому что въ его сердцѣ разцвѣтетъ новая любовь".