1.
(1829).
Не знаю, застанетъ ли тебя письмо мое въ Россіи, и все-таки пишу, чтобъ увѣдомить тебя о благополучномъ моемъ пріѣздѣ въ мою татарскую родину, а главное, чтобы доказать тебѣ, что для тебя я не вовсе безграмотенъ или не такъ лѣнивъ на письма, какъ ты думаешь. Отъѣздъ твой изъ Москвы утѣшитъ меня въ собственномъ моемъ отъѣздѣ; но грустно мнѣ думать, что при возвращеніи моемъ я не найду тебя у Красныхъ Воротъ, въ домѣ бывшемъ Мертваго. Надѣюсь однако, что мы съ тобой довольно пожили, поспорили, помечтали, чтобъ не забыть другъ друга. Мы съ тобой товарищи умственной службы, умственныхъ походовъ, и связь наша должна быть по крайней мѣрѣ столько же надежною, сколько-бъ она могла быть между товарищами по службѣ Е. И. В. и по походамъ графа Паскевича Эриванскаго. Пиши мнѣ изъ просвѣщеннаго Парижа, а я буду отвѣчать тебѣ изъ варварскаго Кирсанова. Ежели письма мои тебѣ покажутся не довольно подробными, не сердись: я въ самомъ дѣлѣ писать неохотникъ, и это служитъ только прекраснымъ доказательствомъ, что намъ не должно разлучаться. О моемъ теперешнемъ житьѣ-бытьѣ сказать тебѣ мнѣ почти нечего, Я не успѣлъ еще осмотрѣться на ловомъ мѣстѣ. Надѣюсь, что въ деревенскомъ уединеніи проснется моя поэтическая дѣятельность. Пора мнѣ приняться за перо: оно у меня слишкомъ долго отдыхало. Къ тому же чѣмъ я болѣе размышляю, тѣмъ тверже увѣряюсь, что въ свѣтѣ нѣтъ ничего дѣльнѣе поэзіи.
Прощай, милый Кирѣевскій, люби меня и помни, а я тебя вѣрно не разлюблю и не забуду. Маменькѣ твоей свидѣтельствую мое усердное почтеніе. Она любезна со всѣми, но ежели мое чувство меня не обманываетъ, со мной обходилась она дружески, и я вспоминаю это съ самою нѣжною признательностію. Обнимаю тебя.-- Е. Боратынскій.
Жена моя кланяется маменькѣ твоей и тебѣ.
2.
(1829).
Милое, теплое и умное письмо твое меня и заняло, и обрадовало, и тронуло. Не думай, чтобы я хотѣлъ писать тебѣ мадригалы; нѣтъ, мой милой Кирѣевскій, по я радъ, что я нахожу тебя такимъ, каковъ ты есть, радъ, что мое чутье меня въ тебѣ не обмануло, радъ еще одному -- что ты, съ твоей чувствительностію пылкою и разнообразною, полюбилъ меня, а не другого. Я нахожу довольно теплоты въ моемъ сердцѣ, чтобъ никогда не охладить твоего, чтобы дѣлить всѣ твои мечты и отвѣчать душевнымъ словомъ на душевное слово. Береги въ себѣ этотъ огонь душевный, эту способность привязанности, чистый, богатый источникъ всего
прекраснаго, всякой поэзіи и самаго глубокомыслія. Люди, которыхъ охлаждаетъ суетный опытъ, показываютъ не проницательность, а сердечное безсиліе. Вынесть сердце свое свѣжимъ изъ опытовъ жизни, не позволить ему смутиться ими, вотъ на что мы должны обратить всѣ наши нравственныя способности. Прекрасное положительнѣе полезнаго, оно принадлежитъ намъ въ большей собственности, оно проникаетъ все существо наше, между тѣмъ какъ остальное едва нами осязается. Я пишу эти строки съ истиннымъ восторгомъ, знаю, что твое сердце не имѣетъ нужды въ подобныхъ поощреніяхъ; но мнѣ, въ мои теперешнія лѣта, испытавъ, по нѣкоторымъ обстоятельствамъ болѣе другого, размышляя не менѣе другихъ, мнѣ сладко съ глубокимъ убѣжденіемъ принести это свидѣтельство въ пользу первыхъ чистыхъ вдохновеній сердца, простительныхъ, годныхъ, по мнѣнію эгоизма, только въ одну пору, а по мнѣ, священныхъ, драгоцѣнныхъ во всякое время.-- Я заболтался, душа моя, но отъ добраго сердца. Желаніе мое состоитъ въ томъ, чтобы ты воротился изъ дальнихъ странствій, какимъ поѣхалъ, и обнялъ бы меня съ старинною горячностію. Скажи Максимовичу, что я пришлю ему первую пьесу, которая у меня напишется. Ежели же Музы ко мнѣ не будутъ милостивы, то пусть на меня не пеняетъ и любитъ меня по прежнему. Прощай, мой милый, поклонись отъ меня и отъ жены моей милой твоей маменькѣ. Когда будешь писать къ Соболевскому, скажи ему отъ меня нѣсколько добрыхъ дружескихъ словъ. Напиши, когда именно ты выѣзжаешь изъ Москвы.
Жена моя тебя очень благодаритъ за твое дружеское воспоминаніе и любитъ тебя столько же, сколько я.