Я думалъ, что былъ понедѣльникъ, когда была середа. Въ это время однакожъ трудился для твоего журнала. Отвѣчалъ Надеждину. Статья моя, я думаю, вдвое больше моего предисловія. Самъ удивляюсь, что могъ написать столько прозы. Драма моя почти переписана набѣло. Теперь сижу за повѣстью, которую ты помнишь: "Перстень". Все это ты получишь по будущей тяжелой почтѣ. Все это посредственно; по для журнала годится. Благодарю тебя за обѣщаніе прислать повѣсти малороссійскаго автора. Какъ скоро прочту, такъ и напишу о нихъ. О Загоскинѣ писать что-то страшно. Я вовсе не изъ числа его ревностныхъ поклонниковъ. "Милославскій" его -- дрянь, а "Рославлевъ", быть можетъ, еще хуже. Въ "Рославлевѣ" романъ ничтоженъ; историческій взглядъ вмѣстѣ глупъ и невѣренъ. Но какъ сказать эти крутыя истины автору, который все-таки написалъ лучшіе романы, какіе у насъ есть? Мнѣ очень жаль, что Жуковскому не нравится названіе моей поэмы. Въ отвѣтѣ моемъ Надеждину я стараюсь оправдать его. Не могу понять, почему люди умные и просвѣщенные такъ оскорбляются словомъ, котораго полный смыслъ допущенъ во всѣхъ разговорахъ. Скажи мнѣ, что онъ думаетъ о самой поэмѣ, что хвалитъ и что осуждаетъ. Не бойся меня опечалить. Мнѣніе Жуковскаго для меня особенно важно, и его критики будутъ мнѣ полезнѣе. У меня планъ новой поэмы, со всѣхъ сторонъ обдуманный. Хороша ли будетъ, Богъ знаетъ. На дняхъ примусь писать. Не отдаю тебѣ отчета въ моемъ планѣ, потому что это охлаждаетъ. Кстати, посланіе къ Языкову и элегія, которую ты называешь европейской, принадлежатъ Европейцу. По будущей почтѣ пришлю тебѣ еще двѣ-три пьесы. Прощай, поклонись отъ меня милой твоей маменькѣ, которой не успѣваю писать сегодня. Напомни обо мнѣ Алексѣю Андреевичу. Каково его здоровье, и совершенно ли онъ успокоился на счетъ холеры?-- Е. Боратынскій, жена моя на богомольѣ въ сосѣдней пустынѣ и будетъ отвѣчать твоей маменькѣ по будущей почтѣ.

21.

(1831).

Вотъ тебѣ для Европейца. Извини, что все это такъ дурно переписано: ты знаешь страсть мою къ переправкамъ. Я не могъ отъ нихъ удержаться и при томъ, что тебѣ посылаю. Особенно мнѣ совѣстно за мою драму, которая ихъ не стоитъ. И я ни за что бы тебѣ ее не послалъ, ежели бъ не думалъ, что въ журналѣ и посредственное годится для занятія нѣсколькихъ листовъ. Пересмотри мою антикритику, и что тебѣ въ ней покажется лишнимъ, выбрось. Боюсь очень, что я въ ней не держусь нѣмецкаго правовѣрія, и что въ нее прокрались кой-какія ереси. Драму напечатай безъ имени и не читай ее никому, какъ мое сочиненіе. Подъ сказкой поставь имя сочинителя. Я читалъ твое объявленіе: оно написано какъ нельзя лучше, и я тотчасъ узналъ, что оно твое. Ты истолковалъ названіе журнала и умно, и скромно. Но у насъ не понимаютъ скромности, и я боюсь, что въ твоемъ объявленіи не довольно шарлатанства для пріобрѣтенія подписчиковъ. Впрочемъ, воля Божія. Я подпишусь въ будущій годъ на нѣкоторые изъ русскихъ журналовъ и буду за тебя отбраниваться, когда нужно. У меня, кромѣ плана поэмы, въ запасѣ довольно желчи; я буду радъ какъ-нибудь ее излить. Это письмо -- совершенно дѣловое. Я долженъ тебѣ дать препорученіе, конечно, не литературное, а между тѣмъ не совсѣмъ ей чуждое, ибо дѣло идетъ о моемъ желудкѣ. Посылаю тебѣ 50 рублей. Вели, сдѣлай одолженіе, купить мнѣ полпуда какао и отправь это по тяжелой почтѣ. Онъ продается въ Охотномъ ряду: спроси у кого-нибудь, хоть у Эйнброда, какъ узнавать свѣжій отъ несвѣжаго. Прощай, обнимаю тебя очень усердно. Что у меня еще напишется, пришлю. Мы переѣзжаемъ изъ деревни въ городъ. Буду рекомендовать Европейца моимъ казанскимъ знакомымъ.-- Е. Боратынскій.

22.

(1831).

Сейчасъ получилъ отъ тебя неоятданную и прелестную новинку, Гизо, котораго мнѣ очень хотѣлось имѣть. Спасибо тебѣ. Я замѣчаю, что эту фразу мнѣ приходится повторять въ каждомъ изъ моихъ писемъ. Напиши, много ли я тебѣ долженъ: теперь я въ деньгахъ.

Я мало еще познакомился съ здѣшнимъ городомъ. Съ перваго дня моего пріѣзда я сильно простудился и не могъ выѣзжать. Знаешь ли однакожь, что, по моему, провинціальный городъ оживленнѣе столицы. Говоря -- оживленнѣе, я не говорю -- пріятнѣе; но здѣсь есть то, чего нѣтъ въ Москвѣ -- дѣйствіе. Разговоры нѣкоторыхъ изъ нашихъ гостей были для меня очень занимательны. Всякій говоритъ о своихъ дѣлахъ или о дѣлахъ губерніи, бранитъ или хвалитъ. Всякій, сколько можно замѣтить, дѣятельно стремится къ положительной цѣли, и оттого имѣетъ физіономію. Не могу тебѣ развить всей моей мысли, скажу только, что въ губерніяхъ вовсе нѣтъ этого равнодушія ко всему, которое составляетъ характеръ большей части нашихъ московскихъ знакомцевъ. Въ губерніяхъ больше гражданственности, больше увлеченія, больше элементовъ политическихъ и поэтическихъ. Всмотрясь внимательнѣе въ общество, я, можетъ, быть напишу что-нибудь о немъ для твоего журнала; но я уже довольно видѣлъ, чтобы мѣстомъ дѣйствія русскаго романа всегда предпочесть губернскій городъ столичному. Хвалю здѣсь твоего Европейца; не знаю только, заставятъ ли мои похвалы кого-нибудь на него подписаться. Здѣсь выписываютъ книги и журналы только два или три дома и ссужаютъ ими потомъ своихъ знакомыхъ. Здѣсь живетъ страшный Арцыбашевъ: я съ нимъ говорилъ, не зная, что это онъ. Я постараюсь съ нимъ сблизиться, чтобы разсмотрѣть его натуру. Когда мнѣ въ первый разъ указали Каченовскаго, я глядѣлъ на него съ отмѣннымъ любопытствомъ, однако воображеніе меня обмануло:

Je le vis, son aspect n'avait rien de farouche.

Обнимаю тебя, ты же отъ меня обними Языкова. Поклонъ всѣмъ твоимъ.