P. S. Деньги я получилъ.

9.

(1831).

Дружба твоя, милый Кирѣевскій, принадлежитъ къ моему домашнему счастію: картина его была бы весьма неполной, ежели-бъ я пропустилъ рѣчи наши о тебѣ, удовольствіе, съ которымъ мы читаемъ твои письма, искренность, съ которою тебя любимъ и радуемся, что ты намъ платишь тѣмъ же. Мы оба видимъ въ тебѣ милаго брата и мысленно пріобщаемъ тебя къ нашей семейной жизни. Ты изъ нея не выходишь и въ мечтахъ нашихъ о будущемъ, и когда мы располагаемъ имъ по волѣ нашего сердца, ты всегда у насъ въ сосѣдствѣ, всегда подъ нашимъ кровомъ. Ты первый изъ всѣхъ знакомыхъ мнѣ людей, съ которымъ изливаюсь я безъ застѣнчивости: это значитъ, что никто еще не внушалъ мнѣ такой довѣренности къ душѣ своей и своему характеру. Сдѣлалъ бы тебѣ описаніе нашей деревенской жизни, по теперь не въ духѣ. Скажу тебѣ вкратцѣ, что мы пьемъ чай, обѣдаемъ, ужинаемъ часомъ раньше, нежели въ Москвѣ. Вотъ тебѣ рама нашего существованія. Вставь въ нее прогулки, верховую ѣзду, разговоры; вставь въ нее то, чему нѣтъ имени: это общее чувство, этотъ итогъ всѣхъ нашихъ впечатлѣній, который заставляетъ проснуться весело, гулять весело, эту благодать семейнаго счастія, и ты получишь довольно вѣрное понятіе о моемъ бытьѣ. "Наложницу" оставляю совершенно на твое попеченіе. Жду съ нетерпѣніемъ твоего разбора. Пришли, когда кончишь. О недостаткахъ "Бориса" можешь ты намекнуть вкратцѣ, и распространиться о его достоинствахъ. Такимъ образомъ ты будешь правъ передъ собою и передъ отношеніями. Я не совсѣмъ согласенъ съ тобою въ томъ, что слогъ "Іоанны" служилъ образцомъ слога "Бориса". Жуковскій могъ только выучить Пушкина владѣть стихомъ безъ риѳмы, и то нѣтъ, ибо Пушкинъ не слѣдовалъ пріемамъ Жуковскаго, соблюдая вездѣ цезуру. Слогъ "Іоанны" хорошъ самъ по себѣ, слогъ "Бориса" тоже. Въ слогѣ "Бориса" видно вѣрное чувство старины, чувство, составляющее поэзію трагедіи Пушкина, между тѣмъ какъ въ "Іоаннѣ" слогъ прекрасенъ безъ всякаго отношенія.-- Прощай, мой милый, крѣпко обнимаю тебя. Пиши къ намъ. Жена моя очень благодарна тебѣ за дружескія твои привѣтствія. Впрочемъ я всегда пишу къ тебѣ въ двухъ лицахъ. Обними за меня Языкова, радъ очень, что онъ выздоравливаетъ. Очень мнѣ хочется съ вами обоими повидаться, и можетъ быть, я соберусъ на день -- другой въ Москву, ежели здоровье мое позволитъ. Не забудь поклониться отъ меня Гнѣдичу.

10.

(1831).

Не стану благодарить тебя за твои хлопоты: пора оставить эти сухія формулы между нами; онѣ отзываются недовѣрчивостію, а у меня нѣтъ ея къ тебѣ. Надѣюсь, что въ этомъ мы сочувствуемъ. Денегъ мнѣ не присылай, а оставь у себя до нашего свиданія. Я буду въ Москву въ іюлѣ, а въ сентябрѣ непремѣнно. Мнѣ надо тебѣ растолковать мысли мои о романѣ: я тебѣ изложилъ ихъ слишкомъ категорически. Какъ идеалъ конечнаго возьми "L'âne mort" и "La confession", какъ идеалъ спиритуальности всѣ сентиментальные романы: ты увидишь всю односторонность того и другого рода изображеній и ихъ взаимную неудовлетворительность. Фильдингъ, Вальтеръ Скоттъ ближе къ моему идеалу, особенно первый, но они угадали какимъ-то инстинктомъ современныя требованія, и потому, попадая на настоящую дорогу, безпрестанно съ нея сбиваются. Писатель, привыкшій мыслить эклектически, пойдетъ, я думаю, далѣе, то-есть, будетъ еще отчетливѣе. Не думай, чтобы я требовалъ систематическаго романа, нѣтъ, я говорю только, что старые не могутъ служить образцами. Всякой писатель мыслитъ, слѣдственно, всякій писатель, даже безъ собственнаго сознанія,-- философъ. Пусть же въ его твореніяхъ отразится собственная его философія, а не чужая. Мы родились въ вѣкъ эклектическій: ежели мы будемъ вѣрны нашему чувству, эклектическая философія должна отразиться въ нашихъ твореніяхъ; но старые образцы могутъ насъ сбить съ толку, и я указываю на современнную философію для современныхъ произведеній, какъ на магнитную стрѣлку, могущую служить путеводителемъ въ нашихъ литературныхъ поискахъ.-- Что съ твоею маменькою? Надѣюсь, что нездоровье ея не важно. Поцѣлуй ей за меня ручки и скажи, чтобъ она не полагалась на одну силу воли для выздоровленія и похлопотала бы хоть разъ о себѣ, какъ ежедневно хлопочетъ о другихъ. Жена моя тебѣ усердно кланяется и благодаритъ Языкова за его память. Свояченица моя препоручила мнѣ тоже тебѣ поклониться. Дѣло въ томъ, что всѣ мы очень тебя любимъ. Посылаю тебѣ росписку Силаева. Ежели Логиновъ и другіе покупаютъ "Наложницу", то его экземпляры вѣроятно разошлись, и можно съ него потребовать деньги. Возьми ихъ и оставь у себя. Что ты Языковъ, не выздоравливаешь? Это, право, грустно. Прощайте, братцы, до будущаго свиданія. Обнимаю тебя.

11.

(6-го августа 1831).

Что ты молчишь, милый Кирѣевскій? Твое молчаніе меня безпокоитъ. Я слишкомъ тебя знаю, чтобы приписать его охлажденію; не имѣю права приписать его и лѣни. Здоровъ ли ты и здоровы ли всѣ твои? Право по знаю, что думать. Я въ самомъ гипохондрическомъ расположеніи духа, и у меня въ умѣ упрямо вертится одинъ вопросъ: отчего ты не пишешь? Письмо отъ тебя мнѣ необходимо. Не знаю, о чемъ тебѣ говорить. Вотъ уже мѣсяцъ, какъ я въ своей Казанской деревнѣ. Сначала похлопоталъ по хозяйству, говорилъ съ прикащиками и старостами. У меня тяжебное дѣло, толковалъ съ судьями и секретарями. Можешь себѣ вообразить, какъ это весело. Теперь я празденъ, по не умѣю еще пользоваться досугомъ. Мысль приходитъ за мыслью, не на одной не могу остановиться. Воображеніе напряжено, мечты его живы, но своевольны, и лѣнивый умъ не можетъ ихъ привести въ порядокъ. Вотъ тебѣ моя психологическая исповѣдь.-- Дорогой и частію дома я перечиталъ "Элоизу" Руссо. Какимъ образомъ этотъ романъ казался страстнымъ? Онъ удивительно холоденъ. Я нашелъ насилу мѣста два истинно трогательныхъ и два или три выраженія прямо отъ сердца. Письма Saint-Preux лучше, нежели Юліи, въ нихъ болѣе естественности; но вообще это трактаты нравственности, а не письма двухъ любовниковъ. Въ романѣ Руссо нѣтъ никакой драматической истины, ни малѣйшаго драматическаго таланта. Ты скажешь, что это и не нужно въ романѣ, который не объявляетъ на нихъ никакого притязанія, въ романѣ чисто аналитическомъ; но этотъ романъ -- въ письмахъ, а въ слогѣ письма долженъ быть слышенъ голосъ пишущаго: это въ своемъ родѣ то же, что разговоръ,-- и посмотри, какое преимущество имѣетъ надъ Руссо сочинитель "Клариссы". Видно, что Руссо не имѣлъ въ предметѣ ни выраженіе характеровъ, ни даже выраженіе страсти, а выбралъ форму романа, чтобы отдать отчетъ въ мнѣніяхъ своихъ о религіи, чтобы разобрать нѣкоторые тонкіе вопросы нравственности. Видно, что онъ писалъ Элоизу въ старости: онъ знаетъ чувства, опредѣляетъ ихъ вѣрно, но самое это самопознаніе холодно въ его герояхъ, ибо оно принадлежитъ не ихъ лѣтамъ. Романъ дуренъ, но Руссо хорошъ, какъ моралистъ, какъ діалектикъ, какъ метафизикъ, но... отнюдь не какъ создатель. Лица его безъ физіономіи, и хотя онъ говоритъ въ своихъ "Confessions", что они живо представлялись его воображенію, я этому не вѣрю. Руссо зналъ, понималъ одного себя, наблюдалъ за однимъ собою, и всѣ его лица Жанъ-Жаки, кто въ штанахъ, кто въ юпкѣ. Прощай, мой милый. Дѣлюсь съ тобою, чѣмъ могу: мыслями. Пиши, ради Бога. Поклонись отъ меня всѣмъ твоимъ и Языкову. Надѣюсь, что я скоро перестану о тебѣ безпокоиться и только посержусь немного.