(1831).

Пишу тебѣ изъ Казани, милый Кирѣевскій. Дорогой писать не могъ, потому что мы объѣзжали города, въ которыхъ снова показалась холера. Какъ путешественникъ, я имѣю право говорить о моихъ впечатлѣніяхъ. Назову главное: скука. Россію можно проѣхать изъ конца въ конецъ, не увидавъ ничего отличнаго отъ того мѣста, изъ котораго выѣхалъ. Все плоско. Одна Волга меня порадовала и заставила меня вспомнить Языкова, о которомъ впрочемъ я и безъ того помнилъ. Пріѣхавъ въ Казань, я сталъ читать Московскія газеты и увидѣлъ въ нихъ объявленіе брошюрки "О Борисѣ Годуновѣ". Не твое ли это? Вѣроятно, нѣтъ; вопервыхъ, потому, что ты слишкомъ лѣнивъ, чтобы такъ проворно написать и напечатать; вовторыхъ, потому, что ты обѣщалъ мнѣ прислать статью твою до печати. Надѣюсь въ деревенскомъ уединеніи путемъ приняться за перо. Ежели я ничего не замѣтилъ дорогою, то многое обдумалъ. Путешествіе по нашей родинѣ тѣмъ хорошо, что не мѣшаетъ размышленію. Это путешествіе по безпредѣльному пространству, измѣряемое однимъ временемъ: за то и приноситъ плодъ свой, какъ время. Кстати не мѣшало бы у насъ означать разстояніе часами, а не верстами, какъ то и дѣлается въ нѣкоторыхъ земляхъ не по столь неоспоримому праву. Прощай, мой милый. Я пишу къ тебѣ ералашъ оттого, что усталъ, оттого, что жарко. Изъ деревни буду писать тебѣ порядочнѣе. Поклонись отъ меня всѣмъ своимъ. Жена моя не пишетъ за хлопотами. Она закупаетъ разныя вещи, нужныя намъ въ деревнѣ, и теперь ея нѣтъ дома. Обнимаю тебя отъ всей души.-- Е. Боратынскій.

7.

(1831).

Какъ ты поживаешь, милый мой Кирѣевскій, и что ты подѣлываешь? Благодатно ли для тебя уединеніе? Идетъ ли впередъ твой романъ? Кстати объ романѣ: я много думалъ о немъ это время, и вотъ что я о немъ думаю. Всѣ прежніе романисты неудовлетворительны для нашего времени по той причинѣ, что всѣ они придерживались какой-нибудь системы. Одни -- спиритуалисты, другіе -- матеріалисты. Одни выражаютъ только физическія явленія человѣческой природы, другіе видятъ только ея духовность. Нужно соединить оба рода въ одномъ. Написать романъ эклектической, гдѣ бы человѣкъ выражался и тѣмъ, и другимъ образомъ. Хотя все сказано, но все сказано порознь. Сблизивъ явленія, мы представимъ ихъ въ новомъ порядкѣ, въ новомъ свѣтѣ. Вотъ тебѣ вкратцѣ и на франмасонскомъ языкѣ мои размышленія. Я покуда ничего не дѣлаю. Деревья и зелень покуда столько же развлекаютъ меня въ деревнѣ, сколько люди въ городѣ. Ѣзжу всякой день верхомъ, однимъ словомъ веду жизнь, которой можетъ быть доволенъ только Рамихъ.-- Прощай, мой милый, обнимаю тебя, а ты обними за меня Языкова. Не забывайте объ альманахѣ.-- Твой Е. Боратынскій.

Я прочелъ въ Литературной Газет ѣ разборъ "Наложницы" весьма лестный и весьма неподробный. Это -- дружескій отзывъ. Что-то говорятъ недруги? Ежели у тебя что-нибудь есть, пришли, сдѣлай милость. Я намѣренъ отвѣчать на критики. Жена тебѣ кланяется.

8.

(1831).

Отвѣчаю тебѣ весьма наскоро, и потому прошу принять эту грамоту за записку, а не за письмо. Благодарю тебя за добрыя вѣсти о здоровьѣ твоей маменьки. Надѣюсь, что оно скоро утвердится. О торговыхъ дѣлахъ мой отвѣтъ могъ бы быть очень коротокъ: я бы сказалъ: дѣлай, что хочешь, и былъ бы покоенъ; но я знаю, что ты -- человѣкъ черезъ-чуръ совѣстливый, и ежели бъ что-нибудь не удалось, тебѣ было бы болѣе досадно, нежели мнѣ. Вотъ почему скажу тебѣ, что на счетъ Ширяева я съ тобой согласенъ. Что же до Кольчугина, то думаю уступить менѣе 8 р. экземпляръ, ежели возьмутъ 100 разомъ -- по 7 р. 50 к. или даже по 7.

Объ романѣ мнѣ кажется, что мы оба правы: всякій взглядъ хорошъ, лишь бы онъ былъ ясенъ и силенъ. Я писалъ тебѣ болѣе о романѣ вообще, нежели о твоемъ романѣ; думаю между тѣмъ, что мои мысли внушатъ тебѣ что-нибудь, можетъ быть, подробности какой-нибудь сцены, Я очень хорошо знаю, что нельзя пересоздать однажды созданное. Напиши мнѣ, какъ ты найдешь Гнѣдича. Признаюсь, мнѣ очень жаль, что я его не увижу. Я любилъ его, и это чувство еще не остыло. Можетъ быть, теперь я нашелъ бы въ немъ кое-что смѣшное: что за дѣло! Пріятно взглянуть на колокольню села, въ которомъ родился, хотя она уже не покажется такою высокою, какъ казалась въ дѣтствѣ. Я покуда ничего не дѣлаю: ѣзжу верхомъ и, какъ ты, читаю Руссо. Я объ немъ напишу тебѣ на дняхъ: онъ пробудилъ во мнѣ много чувствъ и мыслей. Человѣкъ отмѣнно замѣчательный и болѣе искренній, нежели я сначала думалъ. Все, что онъ о себѣ говоритъ, безъ сомнѣнія, было, можетъ быть, только не совсѣмъ въ томъ порядкѣ, въ которомъ онъ разсказываетъ. Его "Confessions" -- огромный подарокъ человѣчеству. Обнимаю тебя,-- Е. Боратынскій.