Пусть оно останется неприкосновеннымъ, какъ дружба, которой оно было выраженіемъ и которая осталась между нами неизмѣнной, безоблачной и непрерывной. Я не всегда имѣлъ такую удачу въ дружбѣ, какъ съ Вами, нетронутой временемъ колонной среди моихъ развалинъ! Семнадцать лѣтъ! Вамъ извѣстно, какъ этотъ презрѣнный Тацитъ, всегда несносный, ибо всегда правдивый, называетъ этотъ длинный рядъ дней, о которыхъ, быть можетъ, мнѣ лучше было бы умолчать, если бы съ печалью о прожитомъ, дорогой Дали, я не соединялъ, по крайней мѣрѣ, радостнаго права сказать, что я остался къ Вамъ тѣмъ же, какимъ я былъ вотъ уже столько лѣтъ, и, такъ какъ все въ этой книгѣ фатовство, похвалиться моими неумирающими чувствами.
Ж. А. Барбэ д'Оревильи.
Парижъ, 29 сентября 1861 г.
ПРЕДИСЛОВІЕ КО ВТОРОМУ ИЗДАНІЮ.
Эта книга едва ли можетъ считаться вторымъ изданіемъ. Отпечатанная въ немногихъ экземплярахъ нѣсколько лѣтъ тому назадъ, она была роздана собственноручно немногочисленнымъ лицамъ, и такого рода малая и сокрытая ея гласность принесла ей счастье,-- будетъ ли ей столь же благопріятной и та широкая, на которую рѣшаются теперь?.. Легкій шорохъ молвы, онъ, какъ женщины: настигаетъ, когда дѣлаешь видъ, что отъ него бѣжишь. Въ этомъ дьявольскомъ мірѣ лучшимъ средствомъ создать себѣ успѣхъ, быть можетъ, было бы организовать нескромныя разоблаченія тайнъ.
Но авторъ Не былъ столь глубокомысленъ, когда издавалъ эту бездѣлку. Въ то время его мало занимали слава и литературныя дѣла. О, еще бы! Онъ былъ занятъ иными нарядами, чѣмъ нарядомъ собственной мысли, и иными заботами, чѣмъ о томъ, чтобы его читали. Впрочемъ, надъ заботами тѣхъ дней онъ самъ теперь смѣется, ибо такова жизнь. Не вся ли она здѣсь, въ этой смѣнѣ, возобновляющейся непрестанно, въ смѣнѣ заботы и насмѣшки?..
Авторъ Дэндизма и Джорджа Брэммеля не былъ дэнди (и чтеніе этой книги достаточно ясно покажетъ почему), но онъ былъ въ той порѣ юности, которая побудила лорда Байрона сказать съ его меланхолической ироніей: "Когда я былъ красавцемъ съ вьющимися локонами"...; а въ тѣ дни сама слава не перевѣсила бы на вѣсахъ и одного изъ этихъ локоновъ. Итакъ онъ написалъ безъ авторскихъ претензій, у него были другія, будьте покойны, дьяволъ тутъ ничего не лишился. Онъ написалъ эту маленькую книжку единственно затѣмъ, чтобы доставить удовольствіе самому себѣ и тридцати лицамъ, своимъ неизвѣстнымъ друзьямъ, въ которыхъ нельзя быть слишкомъ увѣреннымъ, какъ нельзя безъ тщеславнаго фатовства похвалиться тѣмъ, что имѣешь тридцать друзей въ Парижѣ, Такъ какъ у него не было недостатка въ фатовствѣ, то онъ полагалъ, что ихъ имѣетъ, и дѣйствительно имѣлъ. Да будетъ ему разрѣшено это высказать, ибо онъ сталъ скроменъ: онъ нашелъ себѣ тридцать читателей для своихъ тридцати экземпляровъ. Это не было Битвой Тридцати, это было сочувствіемъ Тридцати {Combat des Trente -- поединокъ между тридцатью французскими и тридцатью англійскими рыцарями -- одинъ изъ эпизодовъ войны 1341--1365 гг. Прим. переводчика. }.
Будь эта книга написана о чемъ-нибудь великомъ или о какомъ-нибудь великомъ человѣкѣ, она, конечно, канула бы со своими тридцатью экземплярами въ то безмолвное невниманіе, которое подобаетъ великому и неуклонно платится ему мелкимъ; но она была написана о человѣкѣ суетномъ и сходившемъ за самый законченный образецъ элегантной суетности въ обществѣ весьма требовательномъ. А въ свѣтѣ каждый считаетъ себя элегантнымъ или стремится быть имъ. Даже тѣ, что отказались отъ этой мысли, хотятъ все таки знать толкъ въ элегантности, и вотъ почему книгу читали. Глупцы, которыхъ я не назову, хвастались, что ее поняли, и я ручаюсь моему издателю, что они ее раскупятъ. Повсемѣстное фатовство! Фатовство, создавшее первый успѣхъ, создастъ и второй этой вещицѣ, на первой страницѣ которой была сдѣлана попытка написать дерзость: "О фатѣ, фатъ для фатовъ"; ибо все служитъ зеркаломъ для фатовъ и эта книга тоже зеркало для нихъ. Многіе придутъ посмотрѣться въ него и расправить усы, одни -- чтобы въ немъ узнать себя, другіе -- чтобы сдѣлаться при помощи его... Брэммелями.
Правда, это будетъ безполезно. Брэммелемъ сдѣлаться нельзя. Имъ можно быть или не быть. Мимолетный властелинъ мимолетнаго міра, Брэммель имѣетъ свой смыслъ и свое божественное право на существованіе подобно другимъ королямъ. Но если въ послѣднее время заставили уличныхъ зѣвакъ повѣрить въ то, что и они властелины, то почему бы и черни салонной не имѣть своихъ иллюзій подобно уличной черни?
Тѣмъ болѣе, что ихъ отъ этого излѣчитъ эта маленькая книжка. Они изъ нея увидятъ, что Брэммель былъ одной изъ самыхъ рѣдкихъ индивидуальностей, давшей себѣ единственно трудъ -- родиться; но, чтобы развернуться, ей необходимо было еще преимущество чрезвычайно утонченной аристократической среды. Они изъ нея увидятъ, чѣмъ только надо обладать... и чего у нихъ недостаетъ, чтобы быть Брэммелемъ. Авторъ Дэндизма попытался это перечислить: тѣ всемогущіе пустяки, при помощи которыхъ повелѣваютъ не одними только женщинами; но онъ хорошо зналъ, когда ее писалъ, что его книга, не книга совѣтовъ, и что Макіавелли элегантности были бы еще болѣе нелѣпы, чѣмъ Макіавелли политики.... которые нелѣпы уже въ достаточной мѣрѣ. Онъ зналъ, наконецъ, что его книга заключаетъ лишь осколокъ исторіи, археологическій фрагментъ, которому мѣсто какъ рѣдкости на золотомъ туалетномъ столикѣ фатовъ будущаго,-- если у нихъ будутъ таковые; ибо прогрессъ, съ его политической экономіей и территоріальнымъ раздѣломъ, угрожающій сдѣлать изъ человѣчества расу жалкой дряни, если и не уничтожитъ фатовъ, то, весьма возможно, упразднитъ ихъ туалетные столики въ стилѣ д'Орсэ, какъ нѣчто несообразное равенству и соблазнительное.