II

Когда тщеславіе удовлетворено и не скрываетъ этого, оно становится фатовствомъ. Таково достаточно дерзкое названіе, придуманное лицемѣрами, скромности, т.-е. всѣмъ свѣтомъ, изъ страха передъ истинными чувствами. И ошибкой было бы считать, какъ это, быть можетъ, принято, что фатовство есть исключительно тщеславіе, проявляющееся въ нашихъ отношеніяхъ къ женщинамъ. Нѣтъ, бываютъ фаты всякаго рода: фаты рожденія, состоянія, честолюбія, учености: Тюфьеръ -- одинъ изъ нихъ, Тюркарэ -- другой; но такъ какъ женщины занимаютъ видное мѣсто во Франціи, то тамъ подъ фатовствомъ привыкли разумѣть тщеславіе тѣхъ, что имъ нравятся и что считаютъ себя неотразимыми. Однако это фатовство, общее всѣмъ народамъ, у которыхъ женщина играетъ какую-нибудь роль, совсѣмъ не то, что вотъ уже нѣсколько лѣтъ дѣлаетъ попытку привиться въ Парижѣ подъ именемъ Дэндизма. Первое есть форма тщеславія человѣческаго, всеобщаго; второе -- форма тщеславія очень и очень особеннаго -- тщеславія англійскаго. Все человѣческое, всеобщее имѣетъ свое имя на языкѣ Вольтера, но что не таково, должно быть внесено извнѣ въ этотъ языкъ. И вотъ почему Дэндизмъ не французское слово.

Оно останется чуждымъ для насъ, какъ и выражаемое имъ явленіе. Какъ бы хорошо мы ни отражали всѣ цвѣта, хамелеонъ не можетъ отражать бѣлаго, а для народовъ бѣлый цвѣтъ это сила ихъ самобытности. Мы могли бы обладать еще большей способностью усвоенія, которая и такъ насъ отличаетъ, и все же этотъ Божій даръ не подавилъ бы иного могущественнаго дара -- способности, быть самимъ собой, которая составляетъ самую личность, самую сущность народа. Итакъ, сила англійской самобытности, отпечатлѣвшаяся на человѣческомъ тщеславіи,-- томъ тщеславіи, которое глубоко коренится даже въ сердцѣ любого поваренка, и презрѣніе къ которому Паскаля было лишь слѣпой заносчивостью,-- эта сила создаетъ то, что называется Дэндизмомъ. Никакая страна не раздѣлитъ его съ Англіей. Онъ такъ же глубокъ, какъ ея геній. Обезьянство не есть подобіе. Можно усвоить чужой видъ или позу, какъ воруютъ фасонъ фрака; но играть комедію утомительно; но носить маску -- мученіе даже для человѣка съ характеромъ, который могъ бы быть Фіеско Дэндизма, если бы это понадобилось, тѣмъ болѣе для нашихъ милыхъ молодыхъ людей. Скука, которую они испытываютъ и нагоняютъ, придаетъ имъ только ложный отблескъ Дэндизма. Они вольны принимать пресыщенный видъ и натягивать до локтя бѣлыя перчатки -- страна Ришелье не породитъ Брэммеля.

III

Оба этихъ знаменитыхъ фата могутъ походить другъ на друга своимъ общечеловѣческимъ тщеславіемъ; но ихъ раздѣляютъ всѣ физіологическія особенности двухъ расъ, весь духъ окружавшихъ ихъ обществъ. Одинъ принадлежалъ къ нервной сангвинической французской расѣ, которая доходитъ до послѣднихъ предѣловъ въ бурѣ своихъ порывовъ; другой былъ потомокъ сыновъ Сѣвера, лимфатическихъ и блѣдныхъ, холодныхъ, какъ море, ихъ породившее, но и гнѣвливыхъ какъ оно, любящихъ отогрѣвать свою застывшую кровь пламенемъ алкоголя (high-spirits). Люди столь разныхъ темпераментовъ, они оба обладали громаднымъ тщеславіемъ и, разумѣется, сдѣлали его двигателемъ своихъ поступковъ. Въ этомъ отношеніи они оба одинаково пренебрегли упреками моралистовъ, осуждающихъ тщеславіе вмѣсто того, чтобы опредѣлить его мѣсто и затѣмъ извинить. Удивляться ли этому, когда рѣчь идетъ о чувствѣ, вотъ уже восемнадцать столѣтій какъ раздавленномъ христіанской идеей презрѣнія къ міру, идеей, все еще продолжающей царить въ душахъ менѣе всего христіанскихъ? Мало того, развѣ не хранятъ мысленно почти всѣ умные люди того или иного предразсудка, у подножія котораго они затѣмъ приносятъ покаяніе въ собственномъ умѣ? Это объясняетъ все то худое, что не преминутъ высказать о Брэммелѣ люди, считающіе себя серьезными только потому, что не умѣютъ улыбаться. И скорѣе этимъ, нежели партійнымъ пристрастіемъ, объясняются жестокія выходки Шамфора по отношенію къ Ришелье. Сбоимъ Ѣдкимъ, блестящимъ и ядовитымъ остроуміемъ онъ пронзалъ его точно отравленнымъ хрустальнымъ стилетомъ. Здѣсь атеистъ Шамфоръ несъ ярмо христіанской идеи и тщеславенъ самъ не сумѣлъ простить чувству, въ которомъ самъ былъ повиненъ, что оно давало счастье другимъ.

Ришелье, какъ и Брэммель,-- даже больше, чѣмъ Брэммель,-- испыталъ всѣ виды славы и наслажденій, какіе только можетъ доставить молва. Оба они, повинуясь инстинктамъ своего тщеславія (научимся произносить безъ ужаса это слово), какъ повинуются инстинктамъ честолюбія, любви и т.д., оба они увѣнчались удачей; но на этомъ и прекращается сходство. Мало того, что у нихъ были разные темпераменты; въ нихъ проявляются вліянія среды и дѣлаютъ ихъ еще разъ непохожими другъ на друга. Общество Ришелье сорвало съ себя всякую узду въ своей неутолимой жаждѣ забавъ; общество Брэммеля со скукой жевало свои удила. Общество перваго было распущеннымъ, общество второго -- лицемѣрнымъ.

Въ этомъ двоякомъ расположеніи и коренится различіе, какое мы замѣчаемъ между фатовствомъ Ришелье и дэндизмомъ Брэммеля.

IV

Дѣйствительно, Брэммель былъ Дэнди и только. Иначе Ришелье, Прежде чѣмъ быть тѣмъ фатомъ, образъ котораго вызываетъ въ насъ его имя, онъ былъ вельможей въ кругу умирающей аристократіи, Онъ былъ полководцемъ въ военномъ государствѣ, Онъ былъ прекрасенъ въ годы, когда возставшія чувства гордо дѣлили съ мыслью свою власть надъ нимъ, а нравы эпохи не запрещали слѣдовать влеченьямъ. Но и за предѣлами той роли, какую онъ игралъ, все же еще можно его представить себѣ какъ Ришелье. Онъ обладалъ всѣмъ тѣмъ, что имѣетъ силу въ жизни. Но отнимите Дэнди отъ Брэммеля -- что останется? Онъ не былъ годенъ ни на что большее, но и ни на что меньшее, какъ быть величайшимъ Дэнди своего времени и всѣхъ временъ. Онъ имъ былъ во всей точности, во всей чистотѣ, во всей наивности, если такъ можно сказать. Въ общественномъ мѣсивѣ, которое изъ вѣжливости зовется обществомъ, почти всегда удѣлъ человѣка превышаетъ его способности, или же способности превышаютъ его удѣлъ. Но что касается Брэммеля, то на его долю выпало рѣдкое соотвѣтствіе между его природой и предназначеніемъ, его геніемъ и судьбой. Болѣе остроумнымъ и болѣе страстнымъ былъ Шериданъ; большимъ поэтомъ (ибо Брэммель былъ поэтомъ) -- лордъ Байронъ; большимъ вельможей -- лордъ Ярмутъ, или опять-таки Байронъ: Ярмутъ, Байронъ, Шериданъ и множество другихъ людей той эпохи, прославившихся на самыхъ разныхъ поприщахъ, тоже были ДэнДи, но и кое-чѣмъ сверхъ того. Брэммель совсѣмъ не обладалъ этимъ кое-чѣмъ, которое у однихъ было страстью или геніемъ, у другихъ -- высокимъ происхожденіемъ, огромнымъ состояніемъ. И онъ только выигралъ отъ этой своей скудости, ибо весь отдавшись лишь той единственной силѣ, которая его отличала, онъ поднялся на высоту единой идеи; онъ сталъ воплощеніемъ Дэндизма.

V