Описать это почти такъ же трудно, какъ и опредѣлить. Умы, видящіе вещи только съ ихъ самой незначительной стороны, вообразили, что Дэндйзмъ былъ по преимуществу искусствомъ одѣваться, счастливой и смѣлой диктатурой въ дѣлѣ туалета и внѣшней элегантности. Конечно, это отчасти и такъ; но Дэндизмъ есть въ то же время и нѣчто гораздо большее {Всѣ дѣлаютъ эту ошибку, даже сами Англичане. Не счелъ ли недавно ихъ Томасъ Карлейль, авторъ Sartor Resartus'а своимъ долгомъ заговорить о Дэнднамѣ и о Дэнди въ книгѣ, которую онъ назвалъ Философіей одежды (Philosophy of clothes)? Но Карлейль нарисовалъ модную картинку пьянымъ карандашемъ Гогарта и сказалъ: "Вотъ Дэндйзмъ". Это не было даже карикатурой, ибо карикатура только все преувеличиваетъ, но ничего не отбрасываетъ. Карикатура -- это изступленное преувеличеніе дѣйствительности, а дѣйствительность Дэндизма носитъ черты человѣчности, общественности и духовности... Это не ходячій фракъ, напротивъ, только извѣстная манера носить его создаетъ Дэндйзмъ. Можно оставаться Дэнди и въ помятой одеждѣ. Былъ же имъ лордъ Спенсеръ, во фракѣ у котораго оставалась единственная фалда. Правда, онъ ее отрѣзалъ, и такимъ образомъ создалъ тотъ покрой, что носитъ съ тѣхъ поръ его имя. Болѣе того, однажды, можно ли повѣрить? у Дэнди явилась причуда носить потертое платье. Это было какъ разъ при Брэммелѣ. Дэнди переступили всѣ предѣлы дерзости, имъ больше ничего не оставалось. Они изобрѣли эту новую дерзость, которая такъ была проникнута духомъ Дэндизма: они, вздумали, прежде чѣмъ надѣть фракъ, протирать его на всемъ протяженіи, пока онъ не станетъ своего рода кружевомъ или облакомъ. Они хотѣли ходитъ въ облакѣ, эти боги. Работа была очень тонкая, долгая и для выполненія ея служилъ кусокъ отточеннаго стекла. Вотъ настоящій примѣръ Дэндизма. Одежда тутъ ни при чемъ. Ея даже почти не существуетъ больше.
А вотъ другой примѣръ: Брэммель носилъ перчатки, которыя облегали его руки, какъ мокрая кисея. Но Дэндизмъ состоялъ не въ совершенствѣ этихъ перчатокъ, принимавшихъ очертаніе ногтей, какъ ихъ принимаетъ тѣло, а въ томъ, что перчатки были изготовлены четырьмя художниками-спеціалистами, тремя для кисти руки и однимъ для большого пальца {Мнѣ такъ хочется быть яснымъ и понятнымъ, что я не боюсь казаться смѣшнымъ, вставляя примѣчаніе къ примѣчанію. Князь Кауницъ, который не будучи англичаниномъ (правда, онъ былъ австріецъ) приближается болѣе другихъ къ типу Дэнди по невозмутимости, небрежности, величественному легкомыслію и свирѣпому эгоизму (онъ говорилъ тщеславно: "у меня нѣтъ ни одного друга", и ни смерть, ни агонія Маріи Терезіи не подвинули часа его вставанія и не сократили ни на минуту времени, которое онъ отдавалъ на свои неописуемые туалеты);-- князь Кауницъ не былъ Дэнди, когда надѣвалъ атласный корсетъ, подобно Андалузкѣ Альфреда де-Мюссэ, но онъ былъ имъ, когда, чтобы придать своимъ волосамъ требуемый оттѣнокъ, онъ проходилъ по анфиладѣ залъ, которыхъ онъ высчиталъ длину и число, и лакеи, вооруженные кисточками пудрили его, ровно то время, какъ онъ проходилъ этими залами.}. Томась Карлейль, который написалъ другую книгу, озаглавленную Герои, и который далъ намъ образы Героя Поэта, Героя Короля, Героя Писателя, Героя священника, Героя Пророка и даже Героя Бога,-- могъ бы намъ дать также и образъ Героя праздной элегантности -- Героя Дэнди; но онъ забылъ о немъ. То, что онъ говоритъ впрочемъ въ Sartor resartus о Дэнди вообще, которыхъ онъ клеймитъ рѣзкимъ именемъ секты (Dandiacal sect), достаточно показываетъ, что со своимъ путаннымъ нѣмецкимъ взглядомъ, англійскій Жанъ Поль ничего не разглядѣлъ бы въ тѣхъ ясныхъ и холодныхъ оттѣнкахъ, изъ которыхъ слагался Брэммэль. Онъ заговорилъ бы о нихъ съ глубокомысліемъ мелкихъ французскихъ историковъ, которые въ важныхъ до глупости Обозрѣніяхъ судили о Брэммелѣ приблизительно также, какъ сдѣлали бы это башмачники или портные, не удостоенные имъ заказа; грошевые Дантаны, высѣкающіе перочиннымъ ножемъ свой собственный бюстъ изъ куска виндзорскаго мыла, негоднаго для мытья.}. Дэндизмъ -- это вся манера жить, а живутъ вѣдь не одной только матеріально видимой стороной. Это -- "манера жить", вся составленная изъ тонкихъ оттѣнковъ, какъ это всегда бываетъ въ обществѣ съ очень старой цивилизаціей, гдѣ комическое становится столь рѣдкимъ и гдѣ приличія едва торжествуютъ надъ скукой. Нигдѣ антагонизмъ приличій и порождаемой ими скуки не чувствуется сильнѣе въ глубинѣ быта, чѣмъ въ Англіи, въ обществѣ Библіи и Права, и, быть можетъ, изъ этой отчаянной борьбы, вѣчной какъ поединокъ Грѣха и Смерти у Мильтона, произошла та глубокая самобытность пуританскаго общества, которая создаетъ въ области вымысла Клариссу Гарлоу, и лэди Байронъ -- въ дѣйствительной жизни {Среди писателей она создаетъ такихъ женщинъ, какъ миссъ Эджевортъ, миссъ Эйкинъ (Aikin) и др. См. Мемуары послѣдней о Елисаветѣ: стиль и мнѣнія педантки и недотроги о недотрогѣ и педанткѣ.}. Въ день, когда побѣда будетъ рѣшена, манера жить, носящая названіе Дэндизма, претерпитъ, надо думать, большія измѣненія, если не исчезнетъ вовсе къ тому времени; ибо она плодъ безконечной борьбы между приличіемъ и скукой {Безполезно настаивать на скукѣ, снѣдающей сердце англійскаго общества и дающей ему надъ другими обществами, пожираемыми этимъ зломъ лишь печальное превосходство въ развратѣ и числѣ самоубійствъ. Современная скука -- дитя анализа: но къ ней, нашей общей властительницѣ, присоединяется въ англійскомъ обществѣ, богатѣйшемъ въ мірѣ, еще скука римская, дитя пресыщенія, которая умножила бы число "Тиберіевъ на Капри", Тиберіевъ безъ императорской власти, конечно,-- если бы это общество среднимъ числомъ состояло изъ людей болѣе крупныхъ.}.
Такимъ образомъ, одно изъ слѣдствій Дэндизма и одна изъ его существенныхъ чертъ, лучше сказать его главная черта, состоитъ въ томъ, чтобы поступать всегда неожиданно, такъ чтобы умъ, привыкшій къ игу правилъ, не могъ этого предвидѣть, разсуждая логически. Эксцентричность, другой плодъ, взросшій на англійской почвѣ, преслѣдуетъ ту же цѣль, но совсѣмъ по иному -- необузданно, дико и слѣпо. Это мятежъ личности противъ установленнаго порядка, порою противъ природы: отсюда недалеко до безумія! Дэндизмъ, напротивъ: онъ издѣвается надъ правилами и все же еще ихъ уважаетъ. Онъ страдаетъ отъ ихъ ига и мститъ, не переставая имъ подчиняться; взываетъ къ нимъ въ то время, какъ отъ нихъ ускользаетъ; поперемѣнно господствуетъ самъ и терпитъ надъ собой ихъ господство: двойственный и перемѣнчивый характеръ! Для этой игры надо имѣть въ своемъ распоряженіи всю ту гибкость переходовъ, изъ которой слагается грація, подобно тому, какъ изъ сочетанія и оттѣнковъ спектра рождается игра опала.
Итакъ, вотъ чѣмъ обладалъ Брэммель. Онъ обладалъ граціей, даруемой небомъ и столь часто извращаемой общественными стѣсненіями. Но такъ или иначе онъ ею обладалъ и тѣмъ отвѣчалъ прихотливости общества, скучающаго и чрезмѣрно подавленнаго стѣснительной строгостью приличій. Онъ былъ живымъ доказательствомъ той истины, о которой должно неустанно напоминать людямъ строгихъ правилъ: если отрѣзать крылья у Фантазіи, они вырастутъ вдвое {См. въ американскихъ журналахъ объ энтузіазмѣ, вызванномъ M-lle Эсслеръ среди потомковъ пуританъ старой Англіи: нога танцовщицы вскружила "Круглыя Головы".}. Онъ обладалъ той фамильярностью, очаровательной и рѣдкой, которая ко всему прикасается, ничего не профанируя. Онъ жилъ какъ равный и какъ товарищъ со всѣми могущественными и выдающимися людьми эпохи и своей непринужденностью поднимался до ихъ уровня. Тамъ, гдѣ и болѣе ловкій человѣкъ потерялъ бы самообладаніе, онъ его сохранялъ. Его смѣлость всегда была вѣрнымъ разсчетомъ. Онъ могъ хвататься безнаказанно за лезвіе топора. И все же говорили, что этотъ топоръ, лезвіемъ котораго онъ столько разъ игралъ, обрѣзалъ его наконецъ; что онъ заинтересовалъ въ своей гибели тщеславіе другого подобнаго ему Дэнди, и Дэнди царственнаго, Георга IV; но его прошлая власть была такъ велика, что, если бы онъ захотѣлъ, то могъ бы вернуть ее.
VI
Его жизнь всецѣло была вліяніемъ на другихъ, т.-е. тѣмъ, что почти не поддается разсказу, Это вліяніе чувствуется все время, пока оно длится, когда же прекращается, можно указать на его результаты; но, если эти результаты не отличны по своей природѣ отъ породившаго ихъ вліянія и если они столь же недолговѣчны, то исторія ихъ становится невозможной. Геркуланумъ возстаетъ изъ пепла; но нѣсколько протекшихъ лѣтъ вѣрнѣе погребаютъ бытъ общества, чѣмъ вся лава вулкановъ. Мемуары, эта лѣтопись нравовъ, имѣютъ сами лишь приблизительную достовѣрность {И то, не всегда. Что такое, напримѣръ. Мемуары Раксалля (Wraxall)? Однако, былъ ли когда-нибудь человѣкъ въ положеніи лучшемъ, чѣмъ онъ, для наблюденій?}. И такъ никогда не будетъ возсоздана во всей необходимой четкости, не говоря уже о жизненности, подробная картина англійскаго общества временъ Брэммеля. Никогда не удастся прослѣдить вліяніе Брэммеля на современниковъ на всемъ его извилистомъ протяженіи и во всемъ его значеніи. Слова Байрона, что онъ предпочелъ бы быть Брэммелемъ, чѣмъ императоромъ Наполеономъ, всегда будутъ казаться смѣшной аффектаціей или ироніей. Истинный смыслъ ихъ утраченъ.
Однако, чѣмъ нападать на автора ЧайльдъГарольда, постараемся лучше понять его, когда онъ высказывалъ свое смѣлое предпочтеніе. Поэтъ и человѣкъ воображенія, онъ былъ пораженъ властью Брэммеля,-- ибо могъ судить о ней, -- надъ воображеніемъ лицемѣрнаго и усталаго отъ лицемѣрія общества. Онъ стоялъ передъ фактомъ личнаго всемогущества, ближе подходившемъ къ природѣ его прихотливаго генія, чѣмъ всякій иной фактъ полновластія, каковъ бы онъ ни былъ.
VII
И тѣмъ не менѣе исторія Брэммеkя будетъ написана этими именно словами, подобными словамъ Байрона, хотя, по странной ироніи судьбы, какъ разъ такія слова и составляютъ ея загадку. Восхищеніе, неоправдываемое фактами, которые безслѣдно исчезли, будучи эфемерны по своей природѣ, авторитетъ самаго великаго имени, преклоненіе самаго обаятельнаго генія -- все это дѣлаетъ загадку лишь еще болѣе темной.
Дѣйствительно, то, что гибнетъ всего безслѣднѣе, та сторона быта, отъ которой менѣе всего остается обломковъ -- ароматъ слишкомъ тонкій, чтобы сохраняться -- это манеры, непередаваемыя манеры {Манеры -- сплавъ движеній души и тѣла, а нельзя нарисовать движенія.}, благодаря которымъ Брэммель былъ властелиномъ своего времени. Подобно оратору, великому актеру, непринужденному собесѣднику, подобно всѣмъ этимъ умамъ, которые, по слову Бюффона, говорятъ "тѣлу посредствомъ тѣла", Брэммель сохранилъ только имя, свѣтящее таинственнымъ отблескомъ во всѣхъ мемуарахъ его эпохи. Въ нихъ плохо объяснено занимаемое имъ мѣсто; но это мѣсто не ускользаетъ отъ взгляда, и о немъ стоитъ поразмыслить. Что касается настоящей попытки детальнаго портрета, который предстоитъ еще сдѣлать, то до сихъ поръ никто не рѣшался стать лицомъ къ лицу съ этой трудной задачей; ни одинъ мыслитель не пытался отдать себѣ отчетъ, серьезный и строгій, въ этомъ вліяніи, отвѣчающемъ какому-то закону, или извращенію, то есть искаженію закона, что само по себѣ -- все же законъ.