Я громко вскрикнула.
-- Я поразился, как и вы, когда выслушал сегодня утром, в исповедальне, ее признание, сопровождаемое изъяснениями самого искреннего и ужасного отчаяния! Я хорошо знаю душу этого ребенка. Она ничего не знает о жизни и грехе. Бог строже взыщет с меня за нее, чем за других молодых девушек, духовником которых я состою. Вот все, что я могу вам сказать! Соблюдая все предосторожности, я расспрашивал ее, осыпал вопросами, но эта девочка, находившаяся в таком отчаянии, признавшись в своем проступке, называемом ею преступлением, осуждавшим ее на вечные муки, ничего больше не отвечала мне и упорно молчала. Она нарушила свое молчание только затем, чтоб умолять меня пойти к вам, сударыня, и сообщить вам об ее преступлении. "Нужно, чтоб мама об этом знала, -- сказала она, -- а у меня не хватит сил признаться ей!"
Я выслушала кюре. Вы можете себе представить, как я была поражена и встревожена! Как и он, и даже больше, чем он, я была убеждена в невинности своей дочери. Но ведь невинные часто впадают в грех в силу своей невинности... То, что она сказала своему духовнику, не было невозможным... Я не хотела этому верить; но все же это не было невозможным!.. Несмотря на свои тринадцать лет, она сложена как взрослая женщина... Меня охватил лихорадочный порыв любопытства.
-- Я хочу узнать все, и я узнаю, -- сказала я добродушному кюре, сидевшему в смущении и бессознательно теребившему края своей шляпы. -- Уйдите теперь, господин кюре. Она не будет говорить в вашем присутствии. Я уверена, что она скажет мне все... Я заставлю ее сказать все, и мы тогда поймем то, что теперь нам непонятно!
Когда кюре ушел, я пошла к дочери: у меня не хватило терпения послать за ней и дожидаться ее прихода.
Она лежала на полу, простершись перед распятием, висевшим над ее постелью. Ее лицо было мертвенно-бледно. Она не плакала, но глаза ее покраснели, свидетельствуя о том, сколько слез она пролила. Я обняла ее, посадила ее рядом с собой, потом к себе на колени и сказала, что не могу поверить тому, о чем сообщил мне ее духовник.
Она прервала меня, подтверждая с отчаянием в голосе, с взволнованным лицом, что все сказанное духовником -- истина. Еще более встревоженная и удивленная, я спросила у нее фамилию того, кто...
Я не могла докончить фразу... Это был ужасный момент! Она прижалась лицом к моему плечу: ее шея побагровела, она дрожала всем телом. Она упорно молчала, не отвечая мне, как не отвечала своему духовнику. Она была нема, как камень.
-- Вероятно, этот человек недостоин тебя по своему общественному положению, что ты так стыдишься?.. -- спросила я ее, желая задеть ее и этим самым заставить говорить: она была очень горда.
Она по-прежнему молчала, спрятав лицо на моем плече. Минуты казались мне бесконечными. Вдруг она сказала, не поднимая головы: